Великолепные руины
Шрифт:
– Я делю этот домик с Бобби, – сказал Данте. – Но он уехал на несколько дней в Окленд.
– Бобби?
– Мой кузен, – мотнул головой Лароса на закрытую дверь в одну из спален. – Вы можете занять его комнату. Он не стал бы возражать. А вы могли бы. Бобби слишком много пьет. И еще он – неряха.
Я осторожно приоткрыла дверь. Шторы на окне были задвинуты. Я разглядела кровать, кресло и бугорчатые тени. В комнате пахло кислым, грязной одеждой, немытой кожей и… да – что это было? Пролитое пиво?
– Я стараюсь туда не заходить, – сказал Данте.
Я закрыла дверь. Лароса уже был на кухне. Плита была выдвинута на улицу, как и все остальные плиты в Сан-Франциско. И виднелась лишь ее
– Где вы достали вино? Ведь продавать ликер запрещено.
– Никто не запрещал его пить. – Лароса поставил бутылку на стол с победоносным стуком. – Я знаю, где его раздобыть. У Папы Дженнаро ниже по улице. Я помог ему спасти дом. – Закатав рукав, Данте вытянул руку с гладкой оливковой кожей. – Вот, лишился при этом всех волос на руках. Присаживайтесь.
Сняв с головы его шляпу, я положила ее на полку и присела на один из стульев за столом.
– Все стекло побилось при землетрясении. Нам придется уподобиться на некоторое время богеме и пить из бутылки. Знаю, девушки из высшего общества так не делают, но…
Вытащив пробку, Данте протянул мне бутылку, я подняла ее вместо тоста и отпила глоток. Я не пробовала вино так давно, что оно обожгло мне глотку. Но это жжение было таким приятным, что я невольно закрыла глаза и вздохнула.
– Какое оно вкусное! Как же давно я не… – попыталась заговорить я и замолкла, устыдившись нежданных слез. Я постаралась незаметно вытереть их краешком рукава, но, вскинув глаза, убедилась, что Данте за мной наблюдал. И, ощутив странное пугающее волнение, поспешила отвести взгляд.
Лароса взял у меня бутылку и тоже сделал глоток. А потом тихо спросил:
– Как там было?
Я не стала притворяться, будто не поняла его.
– Нормально, – моргнула я в попытке отмахнуться от воспоминаний. – Даже хорошо, когда я нашла способ самозащиты.
– И что за способ?
Вымучить улыбку мне не удалось:
– Чужие секреты.
– А-а, – протянул Данте. – Да, вы – не трусиха.
Мои глаза снова наполнились слезами, и Лароса вернул мне бутылку. А сам открыл сардины и оторвал ломоть хлеба. Положив своими пальцами масляную рыбку на хлеб, он передал мне бутерброд с такой заботой, что я рассмеялась от смущения:
– Простите… Я просто…
– Вы не обязаны мне ничего рассказывать, – поспешил успокоить меня Данте.
Но именно его готовность освободить меня от необходимости говорить подействовала на меня так, что я внезапно расслабилась и описала ему все: и ту первую ужасную ночь, когда меня чуть не задушили, и тот эпизод с наказанием шлангами в туалете, и то, как я наконец научилась там выживать. Данте слушал и не делал никаких комментариев, и слова лились из меня потоком, который я не могла контролировать. А когда этот поток иссяк, я почувствовала невероятное облегчение. Как будто избавилась от всей гадости, засевшей глубоко внутри. Настолько глубоко, что я о ней даже не подозревала. Я ничего не забыла, но горечь ушла.
Данте открыл банку томатов. У него нашлись две ложки, и одну из них он дал мне. И мы по очереди извлекали томаты из банки и ели их, пока банка не опустела.
А потом Данте достал из кармана блокнот и карандаш и положил их передо мною на стол. Для чего – я сначала не поняла. Но почти сразу сообразила: он услышал в моей истории что-то, о чем я позабыла. Вытащив из пачки сигарету, Лароса встал из-за стола и сказал:
– Пойду покурю.
И вышел, оставив меня одну. Я поглядела на блокнот, открытый на странице с именем Чарльз и датой, которую Данте записал с моих слов. И пододвинула блокнот к себе. В носу свербел запах сардин; их соленое
масло еще оставалось на моих пальцах. А винные пары почти испарились. Я отпила еще глоток, схватила карандаш и перевернула страницу. На следующей странице я увидела оттиск слов, записанных Данте. Он оставил дверь открытой, сигаретный дым просачивался внутрь.Я покрутила в руке карандаш. Там, в приюте, я отказалась от своего таланта. Я взирала на красоту с мучительной жаждой, но давала ей ускользнуть без следа. Игнорируя боль от неутоленной жажды рисовать. И со временем стремление творить умерло во мне, лишенное подпитки. «Неужели это мне расплата за отказ от Богом данного дара?»
Но карандаш разместился в руке так привычно-уверенно. И образы, которые я так старалась подавить, снова возникли перед глазами: свет, падавший сквозь стекло моего окна на пол; чайная роза в саду миссис Донаган, оранжевые тучи на звездном небе и красные розы в неземном свете… эти яркие пышные розы… Карандаш чиркнул по листку и замер в ожидании. В ожидании моего «Нет», которое я проговаривала десятки, сотни раз за прошлый год. А потом я ощутила укол страха, означавшего поражение и смирение.
Но я уже не находилась в Блессингтоне. И больше не была пленницей. Я отказалась от своего таланта и душевного комфорта ради того, чтобы уцелеть в том аду и спастись. А теперь… «Теперь мое спасение в моем таланте!» – интуитивно осознала я. Земля мне даровала свободу. Город лежал у мох ног. Я уже даже забыла, где находилась, и о том, сколько месяцев не держала в руке карандаш.
Когда я закончила, рука устало выронила карандаш. Рисунок получился размазанным, сильно вдавленным в дешевую бумагу, чтобы быть выразительным. На краю ладони чернело пятно. Это был не лучший мой рисунок. А оттиск записанных Ларосой слов – имени и даты – превратил мою усыпанную розами могилу в палимпсест, почти искрившийся облегчением и радостью. «Ты не поражена, – говорил мне мой рисунок. – Ты себе не потеряла!»
Впервые после землетрясения я спала крепко и безмятежно, не пробуждаясь при каждом шуме, не страшась возможного нападения. Я зарылась в одеяла Бобби – грязные и пахнувшие потом. Но впервые за столько дней мне было тепло!
А когда я проснулась, солнце стояло уже высоко, а мой нос уловил запах кофе.
Выйдя из спальни, я увидела Данте. Опять без пиджака, он сидел за кухонным столом, попивая кофе из жестяной кружки и что-то яростно записывая в свой блокнот. При виде меня Лароса улыбнулся:
– По крайней мере, вы не храпите.
– А Бобби храпит?
– Да, когда пьян. А пьян он всегда. – Данте жестом показал на еще одну кружку: – Я принес вам кофе. Наверное, он уже остыл. И без сахара. Молоко тоже выдают лишь тем, у кого имеются дети. А у меня их нет, так что не обессудьте…
– Мне все равно. – Я схватила кружку и с благодарностью отпила глоток. Кофе был едва теплый, но это был кофе! Я пила кофе в бесплатных столовых, но кофе, принесенный другом, показался мне стократ вкуснее.
– Что вы пишите?
– Заметки из вашей ночной истории. Вы ведь хотите, чтобы я ее рассказал читателям? Я не ошибся? Вы хотите, чтобы я помог вам разорить Салливанов? – Глаза Данте блеснули: он боялся, что я скажу «Нет».
– Да. И как можно скорее. Но сначала статьи о Чайнатауне. Тогда мы получим доказательства коррупции дяди и пристрастия Голди к азартным играм. И у вас будет больше аргументов, а не одни мои слова. – Я села рядом с Данте. – Мы сегодня же встретимся с Джоем.
– К вашим услугам, миледи. Я еще отправлю телеграмму своему приятелю. Кстати, по поводу Фаржа… – добавил Данте и, достав оставшуюся с ночи горбушку хлеба, положил ее передо мной на завтрак. – Для осуществления моего плана нам потребуется Шин. Как вы думаете – она поможет?