Вечный зов (Том 2)
Шрифт:
– Волшебство какое-то! Я все это и сам хотел посмотреть, и вам показать, а вы...
– Разве за этим мы едем сюда, сынок?
– Не за этим, мама, - смутился Андрей.
– Но за эту красоту наш Семка жизнь отдал.
– Он отдал ее за свою Родину!
– зло проговорил Дмитрий.
– Понятно тебе?
– Понятно. Я же говорю в условном смысле...
– А я - в конкретном. Не люблю условностей.
– Дима, Андрюша!
– попросила Наташа.
– Не ссорьтесь.
– А мы не ссоримся, - ответил Дмитрий. И с какой-то угрозой кому-то пообещал: - Я стихи об этом напишу. Конкретные. О том чувстве, которое было здесь у Семена и у таких, как он.
В Тронхейм потом они ехали тоже морем, вдоль побережья. Харальд Кнютсен, предупрежденный Эстенгеном, встретил
Когда Анна подала Кнютсену фотографии Семена, он прямо весь вспыхнул.
– О да! Это он, наш "русский Савелий"!
– Потом обмякнул, виновато опустил и без того покатые плечи.
– Очень, очень похож...
– Похож или точно он?
– спросила Наташа.
– Вы знаете, сначала мне показалось... Но с уверенностью я не могу сказать. Он, "русский Савелий", пришел к нам в горы небритый, моя сестра Гюри его привела. Он был сильно ранен. Раны у него еще болели. У нас была партизанская группа в семь человек всего. Он был восьмым. Он был странным, все время почти молчал. Мы думали - потому, что ранен. Но когда раны зажили, он продолжал молчать. И не брился почему-то, лишь немного подрезал бороду ножницами.
– Может быть, он вам... или вам, Сигвард, рассказывал что-либо о своей прежней жизни?
– спросила Наташа.
– Нет, - сказали оба норвежца.
А Сигвард Эстенген добавил:
– Однажды он, кажется, сказал мне, что родом из Сибири. Да, это он сказал, а больше ничего.
– У вас не сохранилось листовки, в которой фашисты назначили цену за его голову?
– спросил Андрей у Кнютсена.
– Нет, к сожалению.
– Расскажите все, что вы о нем помните. Все, все!
– попросила Наташа.
– Я же говорю - он в основном сидел и молчал.
– Как же так - сидел и молчал? Вы же партизанами были.
– О-о!
– протянул Кнютсен.
– Я читал, читал о русских партизанах. Но у нас было не так. Все не так. Крупных отрядов у нас не было, у нас были небольшие группки, по шесть - двенадцать человек. Мы укрывались в горах. Мы не воевали, как русские партизаны, не сбрасывали с рельсов поездов. Мы нападали иногда на маленькие немецкие гарнизоны, это было. На автомашины. Если военнопленные где-либо работали, а охраны было мало, мы пытались отбить пленных. Но концлагеря были в основном на островах. Понимаете? И мы, партизаны, выпускали подпольные газеты и листовки, чтобы информировать население о положении на фронтах. Для нашей группы это была основная задача. Мы имели у себя в горах батарейный радиоприемник и небольшую типографию. Когда мы слушали радиоприемник и записывали сообщения, составляли листовки, Савелий сидел и молчал. Целыми днями так. А потом брал гранаты или взрывчатку, если это у нас было, вставал на лыжи и уходил.
– Зачем же вы его пускали?!
– вскрикнула Наташа.
– Он не слушался.
– Да вы же командир!
– Но он был русским... Мы не могли его заставить остаться. Он возвращался через несколько дней, и мы не знали, откуда, он ничего не объяснял.
– Хороши партизаны!
– усмехнулся Дмитрий.
– Да, у нас так было, - виновато сказал Кнютсен.
– И мы по радио лишь потом узнавали, куда и зачем он ходил и что сделал... Немцы сообщали, что бандит по имени "русский Савелий" взорвал кинотеатр в Бреннёсунне или поджег теплоход с немцами в порту, испортил несколько паровозов в депо Тронхейма. Оказывается, он всегда посылал потом по почте в немецкую комендатуру письмо: "Сделал это русский Савелий. Я еще доберусь и до тебя, свинья Требовен..."
– Требовен - это рейхскомиссар оккупированных областей Норвегии, - пояснил Эстенген.
– Савелий-Семен всегда делал такую приписку... Зачем он вообще посылал эти письма немцам, я не знаю. Не надо было этого делать, наверное.
– Да, но он это делал...
– Как погиб... он?
– задала Анна вопрос, который никто задавать не решался. Она в Норвегии ни разу ни у кого и ничего не спрашивала, задала только этот один-единственный
– Это случилось в начале марта сорок пятого на том месте, где стоит ему памятник. Мы возвращались из Бреннёсунна и попали в засаду. В город мы ходили за батареями для своего приемника и за продуктами. Была ночь, мела пурга, нас было четверо. Немцы нас окружили неожиданно. Мы отстреливались, пока были патроны. Во время перестрелки двое наших товарищей были убиты, остались мы с ним только. И патронов нет... Одна граната лишь осталась у Савелия. Противотанковая. Он взял ее у бреннёсуннских подпольщиков для какой-то своей новой диверсии... И он мне сказал: "Я сейчас отвлеку их, а ты, Харальд, прикинься пока убитым, а потом иди к товарищам в отряд. Отомстите потом за меня..." Я не понял, как он собирается их отвлечь. А он закричал: "Schie?en Sei nicht! Ich bin Russe, ich hei?e Sawjeli. Ich ergebe mich". [Не стреляйте! Я - русский Савелий. Я сдаюсь.] Эти слова произвели магическое действие, немцы стрелять перестали. А Савелий повторил: "Ich bin allein. Ich ergebe mich". [Я остался один. Я сдаюсь.] Он встал, поднял руки, пошел сквозь пургу. Я до сих пор вижу, как он идет с поднятыми руками, а вокруг него крутятся тучи снега... Он шел будто окутанный дымом, на спине у него был парусиновый мешок...
– И что же... дальше?
– с трудом выговорил Андрей.
– А дальше... когда немцы окружили его... раздался чудовищный взрыв.
Едва он это произнес, послышался стон Наташи, короткий и мучительный. Он затих, и в квартире Кнютсена установилась долгая тишина.
– Так это было... В начале марта, во время сильной пурги, - нарушил Кнютсен наконец безмолвие.
– Взрыв был настолько сильным, что я думаю... у Савелия была еще какая-то взрывчатка в мешке. Пламя чуть до меня не достало... Что же мне было делать? Я воспользовался тем взрывом, отполз в темноте за камень, а потом побежал сквозь ветер и снег. Немцев там в живых почти не осталось, они не видели, как я уполз и побежал... Вот так произошло это. Пурга дула еще дня три или четыре. Немцы хоронить своих погибших солдат не стали, да и мы своих не смогли - все замело снегом. Мы похоронили их уже весной, когда трупы вытаяли. Это уже в конце апреля было. В Бреннёсунне еще тогда немцы были, но война шла к концу, немцы собирались из Норвегии уходить, родственники тех двух наших погибших товарищей привезли их в город в открытую, похоронили на городском кладбище, фашисты этому воспрепятствовать не осмелились. А Савелия мы похоронили именно там, где он погиб.
– Что же... от него осталось?
– опять спросил Андрей.
– Да почти ничего, - неопределенно проговорил Кнютсен. Помолчал, вздохнул и еще раз промолвил, будто уточняя: - Совсем почти ничего... А через год поставили на могиле тот скромный каменный памятник...
* * * *
На другое утро Анна, поглядев в узкое окошко отеля на матово-синий залив, на поднимающиеся с водной поверхности лоскутья тумана, на черные и как будто мокрые каменистые кручи, уходящие далеко в море, проговорила, обращаясь почему-то к Дмитрию:
– Поедем отсюда, сынок. Мне здесь тяжело.
Из Тронхейма до Осло снова ехали в скрипучем и тесном вагончике, в Осло пересели на теплоход. Теплоход был советский; ступив на палубу, Анна обессиленно вздохнула и посветлела лицом:
– Вот уже будто и дома...
Когда подплывали к Ленинграду, она неожиданно спросила у Дмитрия:
– Ты стихи хотел, сынок, какие-то написать?
– Я их написал, мама, - ответил Дмитрий.
– Ну, почитай.
Они все вчетвером стояли на палубе, теплоход шел по Финскому заливу, уже замедляя ход, впереди виднелись очертания города, медленно поднимавшегося, казалось, прямо из воды.
– Стихотворение называется "Чувство Родины", - сказал Дмитрий, глянув на Андрея.
– Это те, конкретные?
– спросил тот.
– Те самые, - подтвердил Дмитрий и негромко начал читать:
Родина, суровая и милая,
Помнит все жестокие бои...
Вырастают рощи над могилами,
Славят жизнь по рощам соловьи..
Что грозы железная мелодия,
Радость или горькая нужда?!
Все проходит.
Остается Родина
То, что не изменит никогда.