Чтение онлайн

По-прежнему молчал Петр Петрович Полипов.

Лахновский крутнулся, торопливо сбегал к окну, занавешенному плотной и тяжелой материей.

– Вот, это все во-первых, - объявил он, вернувшись.
– Но я тебя не осуждаю, нет... Жить каждому хочется... А теперь во-вторых. Коммунистические идеи, говоришь, привлекательны для толпы? К сожалению - да. К сожалению - да!

Дважды повторив это, Лахновский умолк. Стоя на одном месте, он смотрел почему-то себе под ноги и тыкал тростью в ковер. Полипов теперь увидел, что трость его остро заточена, она протыкает ковер насквозь. Но ему и в голову не пришло, что Лахновский при желании

пользуется ею как страшным оружием, он подумал, что трость заточена всего лишь для того, чтобы не скользила при ходьбе. Да еще ему было жалко дорогой ковер.

– К сожалению - да, - еще раз произнес Лахновский.
– И я, Петр Петрович, думаю уже о том, о чем не многие, может быть, и думают сейчас. Что Гитлер проиграл войну, это теперь ясно. Но как она закончится, а?

Он резко вскинул глаза на Полипова,, затем приподнял, будто угрожающе, голову.

– В каком... смысле?
– отозвался тот на его безмолвный вопрос.

– Русские вытеснят немцев, отбросят со своей территории. А дальше что? Границу они перейдут или нет? И если перейдут, где остановятся? Что станет с теми странами Европы, которые сейчас находятся под властью Гитлера и воюют на его стороне? Что станет с самой Германией? Со всей Европой?

– Кто ж... может это сказать, - промолвил Полипов.

– Сказать не может... А думать разве не надо? Разве не могут многие страны, подвластные сейчас Гитлеру, оказаться под пятой большевизма? А значит - на его стороне?

Не дожидаясь ответа, да и не интересуясь им, Лахновский двинулся по комнате мимо Полипова, обошел вокруг стола.

– Тем более что идеи коммунизма пока привлекательны!
– с раздражением ткнул он тростью в ковер, останавливаясь.
– Вот ведь что может получиться, уважаемый.

Лахновский постоял еще, горестно сжав губы, затем качнулся, пошел в другую сторону, опять обошел вокруг стола, остановился теперь напротив Полипова. Тот хотел было подняться, но старик снова жестом остановил его.

– Но, как говорят ваши диалектики, все течет, все изменяется. Если даже случится такое с Европой... Не со всей, будем надеяться, - в Испанию, скажем, в Португалию... в так называемые нейтральные страны большевики не сунутся. Если и случится такое, ну что ж, ну что ж... Победа наша несколько отдалится, только и всего. Но мы будем ежедневно, ежечасно работать над ней. Ах как жаль, Петр Петрович, что не много мне уж осталось жить! Как хочется работать, черт побери, ради великого и справедливого нашего дела!

Лахновский, умолкнув, внимательно посмотрел на Полипова, жалко и беспомощно сидевшего на стуле. Снова усмехнулся той снисходительной улыбкой, при которой эта снисходительность лишь прикрывает высокомерие и брезгливость.

– Не верите в нашу победу?

Полипов пожал плечами: не знаю, мол, что и думать.

– А вот жена ваша верит. На заре ее туманной юности я как-то беседовал с ней об этом.
– Он несколько секунд о чем-то думал, что-то припоминал, в его старческих, потускневших глазах шевельнулся живой огонек и тут же потух. Полина Сергеевна замечательная женщина. У вас нет детей?

– Нет.

– Жаль. Очень жаль. Вы берегите жену.

– Спасибо за совет. Мне еще самому... Неизвестно, что еще со мной...

– Ну, останетесь живы, - убежденно сказал Лахновский.
– В атаку вам не ходить.

– Прошли сутки, как я из редакции уехал. Меня уже потеряли. Если вы меня и отпустите...

–

Отпустим, - подтвердил Лахновский.
– К рассвету будешь у своих.

– Как же я объясню... где был, почему отсутствовал? Мною же особисты сразу займутся.

– Ах, боже мой!
– Лахновский приподнял трость и раздраженно ткнул ею в ковер.
– Сегодня с утра оба фронта, ваш и наш, снова двинулись. Там такое творится! Кто заметит в этой суматохе, в месиве крови и смерти, что ты сутки отсутствовал? Сейчас Валентик переведет тебя где-нибудь за линию фронта...

Стул под Петром Петровичем опять скрипнул, грудь его как-то сама собой наполнилась воздухом, но испустить облегченный вздох он постеснялся. Он почувствовал на себе цепкий взгляд Лахновского, подрагивающей ладонью вытер взмокший неожиданно лоб и потихоньку, чувствуя, как торопливо колотится сердце, выпустил из себя воздух.

– Обрадовался, гляжу?
– спросил Лахновский. По губам его теперь змеилась ядовитая усмешка.
– Вот ты лишний раз и демонстрируешь этот извечный закон, существующий в людском стаде, - жить, любой ценой выжить. Все вы скоты. И ты не лучший и не худший из них. Живи! Ты еще по сравнению со мной молод. Живи!

Последние слова он выкрикнул со злостью, с завистью,, круто повернулся, дошел до угла комнаты. Там постоял, будто рассматривая что-то. Резко обернулся, торопливо подошел, почти подбежал к Полипову.

– Да, проклятые коммунистические идеи пока привлекательны! И многих, к несчастью... к сожалению, они, эти идеи, делают фанатиками. Поэтому Гитлер терпит поражение.
– Лахновский тяжко, с хрипом дышал.
– В своей жизни я немало встречал таких фанатиков. Этого...как его?.. Антона Савельева помнишь?

– Как же, - вымолвил через силу Полипов.

– Ты выдавал, а я его сажал! Все вынес, скот, - каторжный труд, кандалы, пытки...

– Он... погиб. Нет его в живых, - вставил Полипов.

– Погиб?! Где же? Когда?

– Больше года назад, жена мне писала. В Шантару, где я работал, эвакуировался оборонный завод. Там случился пожар. Этот Антон Савельев... Он был директором этого завода. Цензура из писем все такое вымарывает. Но все же я понял, что завод взорвался бы, если б Антон Савельев что-то там не сделал. При этом и погиб.

– Вот-вот! А этот... Чуркин-Субботин? Главный новониколаевский большевик? Твоя жена писала мне до войны, что он был секретарем обкома...

– И сейчас... Живой еще.

– Ага, ага, живой...
– Лахновский уже успокоился, ярость, бушевавшая у него внутри, утихла.
– Живой... И ты живи, Петр Петрович. И своей жизнью, своей работой разрушай привлекательность коммунистических идей. Как и раньше...

У Полипова шевельнулись складки на лбу.

– Да, как раньше!
– рассвирепел Лахновский.
– Не изображай такого удивления!

Затем гнев его как-то сразу увял, утих, он, болтая тростью, принялся молча расхаживать взад и вперед по комнате. И примерно через минуту заговорил:

– Видишь ли, в чем дело, Петр Петрович... Мы сейчас расстанемся, и бог знает, свидимся ли еще когда. Вряд ли. Поэтому я скажу тебе все... что, конечно, считаю возможным. Может быть, что-то ты поймешь, а что пока и нет. Да и, в сущности, не важно, поймешь ты или нет. Все равно ты останешься таким, каков есть.

– Каков же я... позвольте спросить, в вашем понимании?
– скривив обиженно губы, спросил Полипов.