Вчера и всегда

Мне бы очень не хотелось, чтобы эта книга воспринималась как мемуары, в которых зачастую подводят итоги жизненного пути. Толчком к ее написанию послужил эпизод, произошедший примерно через месяц после завершения космического полета в 1982 году. Ко мне пришел человек, назвавший себя писателем, вручил пухлую стопку листов, сказав, что это написанная им обо мне книга. Теперь ему требовалось мое разрешение на публикацию. Человека

этого я видела первый раз в жизни, очень удивилась его "творческому" методу заочного знакомства с героем столь объемного труда и дала понять, что у меня нет ни малейшего желания стать объектом его литературных опытов. Однако после напористого заявления о том, что публикация — вопрос решенный, а мое согласие — лишь чистая формальность, любопытство во мне взяло верх.

Чтение доставило мне минуты противоречивых эмоций. Прежде всего я с большим интересом познакомилась с целым рядом неизвестных мне "фактов" из собственной биографии, например, что уже чуть ли не в десятилетнем возрасте знала, как управлять самолетом. Узнала и о мыслях, которые до того мне и в голову не приходили. Чувствовалось, что фантазия у писателя — безудержная, а слог — слащавый. Но это — еще полбеды. Хуже было то, что почти ничего не говорилось о людях, с которыми в разное время, при различных обстоятельствах сводила меня судьба, а ведь это вместе с ними, да во многом и благодаря им, мне посчастливилось участвовать в событиях, представляющих порой достаточно широкий интерес.

Память наша не беспредельна, и через определенное время детали пережитого могут потеряться, может забыться что-то важное, достойное внимания. И мне подумалось, что сегодня, пока люди и события живут в моей памяти так, словно все происходило лишь вчера, надо попытаться рассказать о них. И вчера и всегда будут дороги мне мои друзья и наставники, которым я в значительной степени обязана тем, что смогла чего-то достичь. Им-то мне и хотелось бы посвятить эту книгу.

Мне повезло — посчастливилось родиться в Москве. Родители после войны некоторое время еще продолжали служить в Германии, но вскоре отец получил назначение в нашу столицу. Он был военным летчиком, много работал, летал. Потом еще, плюс ко всему, учился в академии. Мать к этому времени, сменив военную форму на платье, поступила в инженерно-физический институт, но после моего появления на свет на год оставила учебу, а продолжила ее уже в педагогическом, хотя, как она рассказывала, в детстве на вопрос: "Кем ты будешь?" — у нее был всегда один ответ:

— Только не врачом и не учителем.

Жизнь распорядилась иначе, и после окончания с отличием физико-математического факультета она работала в школе, потом стала партийным работником.

Учительницей была и моя бабушка, Клавдия Лукинична Лазаренкова. Родом она была со Смоленщины, работала там в начальной школе, а выйдя на пенсию, приехала в Москву и занялась моим воспитанием. Мне тогда был всего один год, так что почти все мое младенчество и детство прошло "под крылом" у бабушки.

В те годы было принято работать до поздней ночи, и отца я видела в основном по воскресным дням и изредка утром, до его ухода на работу. Нередко он бывал в различных командировках, и домашние говорили: "Папа улетел", пожалуй, чаще, чем: "Папа уехал".

Иногда дома появлялись подруги матери по институту. Обычно это происходило перед сессией. Они усаживались за большой стол, обкладывались книгами и конспектами и начинали готовиться к экзаменам. Мне все это было страшно интересно. Я высовывалась из-за стеклянной двери и пыталась вставить в их зубрящий хор свое словечко, после чего мать, выразительно взглянув на меня, строго выпроваживала. Однако их толстые тетради с конспектами, а главное, сами они — веселые студентки — притягивали меня как магнит. Казалось, что они заняты непонятной, но страшно интересной игрой, и мне просто необходимо было принять в ней участие. Позже, когда мать начала работать учительницей, мое любопытство перекинулось на толстые пачки ученических тетрадей, которые она частенько проверяла

по вечерам дома. Было очень интересно смотреть, как она что-то черкает в них красным карандашом и ставит отметки. Жаль только, что насладиться этим зрелищем мне не давали вдоволь.

— Мама работает, не мешай! — с этими словами меня выдворяли из комнаты всякий раз, когда замечали у письменного стола с заветными тетрадками.

Все это однажды окончилось тем, что, увидев оставленную матерью, проверенную уже стопку тетрадей, я вооружилась ее карандашом и села "работать". В тех тетрадях, где были выставлены двойки, я их зачеркивала и рисовала четверки, а то и пятерки. Там же, где было мало красных пометок и стояли хорошие оценки, — мной с особым усердием ставились галочки на полях и появился даже один кол. Закончив свои труды, я с чувством исполненного долга аккуратно сложила тетрадки и отправилась спать. Моя "работа" обнаружилась лишь на следующий день, в классе, и мать, вернувшись домой, так со мной поговорила, что всякая охота к дальнейшей "педагогической" деятельности у меня отпала.

Жили мы в те годы в большом сером доме на Садово-Кудринской улице. Сначала на первом этаже нашего дома помещался рыбный магазин. Было очень интересно смотреть, как за отеклом огромной витрины в аквариуме плавают мордастые усатые сомы. Аквариум был окружен пирамидами консервных банок с крабами, а на стене соседнего дома красовалась реклама, призывающая покупать эти дары океана. Но магазин вскоре закрыли, витрины до половины замазали белой краской, и там начала работать большая стоматологическая поликлиника. Об этом заведении у меня сохранились уже не столь приятные, но не менее яркие воспоминания, так как почти все свои первые зубы пришлось оставить именно там.

Позади нашего дома были знаменитые Пионерские пруды, которые тогда многие по старинке называли Патриаршими. Мы с бабушкой почти каждый день гуляли по дорожкам садика вокруг большого пруда, на дальнем берегу которого стояла деревянная пристань. Летом от нее отплывали прогулочные лодки, и я безуспешно уговаривала бабушку покататься на них. Но лучше всего было в садике зимой. Пруд превращался в каток, где устанавливалась большая, сверкающая огнями елка и множество отдыхающих под музыку скользило по льду на коньках в самом центре Москвы. Особенно много там собиралось детей. Казалось, что весь этот каток с музыкой, елка, схваченные инеем деревья вокруг, — все это пришло из какой-то чудесной сказки, рассказывать которые моя бабушка была большая мастерица.

Лет с трех-четырех она начала учить меня грамоте. Я была ее последней ученицей, но, думаю, не самой прилежной. Занимались мы понемногу, но почти каждый день. К приходу родителей домой у нас бывал готов отчет о проделанной днем работе в виде исписанных моими каракулями страниц. В итоге годам к пяти я уже умела довольно сносно читать. После обычных детских книжек с картинками и букваря первой "настоящей" книгой для меня стал "Белеет парус одинокий" Валентина Катаева. Эту книгу в белом переплете с маленьким треугольником паруса среди синих волн на обложке я читала долго и не один раз. А прекрасные стихи Лермонтова, давшие ей название, выучила наизусть с помощью бабушки, которая объяснила мне, как надо, декламируя их, представлять себе и белеющий вдали парус, и "струю светлей лазури", и "луч солнца золотой".

Однако в педагогике бабушка явно не была консерватором, и наряду с детскими стихами в моем "репертуаре" следующей стала лермонтовская же "Царица Тамара". Не знаю, как это получилось, то ли благодаря литературным вкусам моей воспитательницы, то ли просто из-за мелодичности и ритмичности этого стихотворения, но в шесть лет я с вдохновением вещала о знаменитой царице, которая была "прекрасна как ангел небесный, как демон — коварна и зла". После того как я на высокой ноте поведала матери о приключениях царственной дамы, мне был дан осторожный, но твердый совет — почитать что-нибудь детское. К моему огорчению, большую книгу с произведениями Лермонтова у меня забрали, а ведь я уже приступила к "Демону"… Пришлось сменить репертуар, и через некоторое время с таким же жаром я рассказывала о Дяде Степе, так совершенно искренне и не поняв, чем же плоха царица Тамара.