Чтение онлайн

— Элеазар, — обратился к нему Аврелий, — не нужно из-за своей беды ненавидеть весь Рим! Виновен лишь один, и я ищу именно его.

Но юноша уже потерял над собой власть:

— Сколько раз ты, римлянин, соблазнял деву, покупал любовь голодной? Ты хоть раз спрашивал себя, что за чувства, какую муку испытывала в тот миг женщина, с которой ты развлекался? Скажи, сколько еврейских рабынь в твоем доме? Вы думаете, вам все дозволено. У вас нет законов: ваши боги их от вас не требуют, да и кто из вас еще верит в богов? Но у нас, у нас есть завет с Предвечным, и нет ничего важнее, чем быть его достойными!

Аврелия

охватил гнев:

— Так вот что тебя на самом деле волнует! Не то, что Дина умерла в страшных муках! Если бы ее переехала повозка на обочине дороги или унесла неизлечимая хворь, ты бы рвал на себе волосы, посыпал голову пеплом и раздирал одежды, но ты бы смирился! И через некоторое время сват предложил бы тебе другую жену, другую добрую еврейскую невесту. Но Дина умерла от аборта, беременная от неизвестного, как прелюбодейка. В глубине души ты считаешь ее конец справедливым, естественным наказанием за ее грехи!

Элеазар стал почти землистого цвета.

— А разве это не так? — холодно возразил он.

— Не для меня, язычника, не верящего в богов! В ее кончине я вижу лишь плод фанатизма и невежества. Для меня она была молодой, красивой, желанной и живой. Она любила другого, не тебя, того, кто был ей запретен. И я хотел бы, чтобы она все еще была здесь, пусть даже тысячу раз прелюбодейка.

Элеазар схватился за голову и долго, судорожно рыдал.

— Я тоже, и этого я себе не прощу! Я говорю себе, что Предвечный справедливо ее покарал, и все же хочу, чтобы она была жива, пусть даже в объятиях другого!

Во взгляде Аврелия мелькнуло сочувствие.

Юноша уловил его и тотчас вновь надел свою жесткую маску гордости.

Аврелий вздохнул: никакие доводы на свете не сокрушат стену, выстроенную за десятилетия отчаянного недоверия.

Он снова начал расспрашивать, мало надеясь что-либо узнать.

— О чем говорила Дина, когда вы оставались одни?

— Мы почти никогда не оставались одни, это было бы неприлично, ведь свадьба так близко! С нами почти всегда был Мордехай или Шула.

— Кормилица? Что ты о ней знаешь?

— Она не в своем уме. В доме моего тестя от нее было больше обузы, чем помощи. С тех пор как Дина умерла, она не выходит из своей комнаты, да и раньше тоже. Она давно уже была сама не своя, к тому же много пьет. Дина вела дом с десяти лет. Она была бы хорошей женой.

— Разумеется, была бы! — согласился Аврелий, вспоминая проворную девочку, к которой он уже давно обращался с греческим титулом «кирия», госпожа, приберегаемым для хозяйки дома.

Какие внутренние бури, какие невысказанные желания терзали душу этой маленькой женщины, повзрослевшей раньше времени? Как и почему она пыталась убежать от мужчины, которого ей навязали, от той плотной сети, что другие сплели для нее?

— Но вы двое никогда… — патриций запнулся, подыскивая в памяти эвфемизм, которым евреи обозначали плотскую близость. — Ты никогда не познал ее? — закончил он наконец.

— Нет, никогда, я же сказал. Но…

— Но? — подхватил Аврелий.

— Она бы не отказала, — с трудом закончил Элеазар. — Я был ее обещанным мужем, и она просила меня ускорить свадьбу. Но я должен был сначала встать на ноги, не хотел, чтобы говорили, будто я женюсь на ней из-за денег ее отца. Какая это была ошибка! Мы всегда

женимся очень молодыми. — Раскаяние читалось на его лице. — Это я не захотел. Я сурово упрекнул ее, и мы долго дулись друг на друга. Мне стоило догадаться, что в этом городе ничто не может остаться чистым.

— Когда это было?

— Год назад. С тех пор я приложил все усилия, чтобы ускорить свадьбу, но Дина стала уклончивой. Теперь уже она не торопилась. Приготовления тянулись уже давно.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— В Шаббат. Она была серьезной, задумчивой, и помню, я этому удивился, потому что Мордехай весело говорил о празднике, о том, какой будет церемония.

«Возможно, — размышлял Аврелий, — в тот миг Дина решала отказаться от невозможной любви и принять свою судьбу доброй еврейской жены. Но было одно препятствие — чужое семя, что прорастало в ней. Препятствие, которое в Риме было легко устранить так, чтобы никто ничего не узнал. А потом всю жизнь она была бы верной супругой Элеазара, вынашивала и растила бы его детей, по вечерам зажигала бы для него очаг».

— Ты не догадываешься, кто тот, другой? — спросил он, заранее зная ответ.

— Думаешь, если бы я знал, то сидел бы здесь сложа руки? — жестко ответил Элеазар.

После этого они не проронили больше ни слова.

Они пошли обратно, бок о бок, молча, словно не были знакомы.

В комнате кормилицы пахло затхлостью. Старуха с редкими седыми волосами, рассыпанными по плечам, смотрела на него пустыми, удивленными глазами.

— Говорят, она умерла, но это неправда. Я-то знаю: она ушла.

Аврелий наблюдал, как кормилица мерно раскачивается на табурете, ее взгляд был безумен, а пальцы одержимо теребили грязные пряди.

— Правда? — Патриций сделал вид, что верит ей. — И куда же она ушла?

— К своему красавчику, к своему возлюбленному! Ей пришлось притвориться мертвой, знаешь, потому что… — старуха опасливо огляделась, затем впилась костлявыми пальцами в рукав Аврелия и притянула его лицо к своему беззубому рту, от которого несло медовухой. Изысканный сенатор, затаив дыхание, ответил ей заговорщицкой улыбкой.

— Потому что? — прошептал он.

— Она не могла иначе, бедняжка! Ей бы никогда не позволили! Он был гой, и господин, как ты. — Внезапно она насторожилась и долго, нахмурившись, смотрела на Аврелия. Затем скривилась от отвращения: — Уж не ты ли это?

— Нет-нет, он гораздо моложе, не помнишь? — успокоил ее римлянин, оставив всякую надежду узнать от нее, кем был неведомый любовник Дины.

— Думаешь, они счастливы вместе?

— Ну конечно, они так влюблены! — протянула старуха по-детски.

— Но он же гой!

— Какая разница? Еврейка — всегда еврейка!

— А их дети, что будет с ними?

— Дети еврейской матери — евреи! — нетвердым голосом изрекла Шула. — Отец не важен! Иди сюда, выпьем! — позвала она и извлекла из-под кровати кувшин с медовухой, к которому беззастенчиво припала, а затем протянула Аврелию, наскоро протерев горлышко грязным рукавом.

С огромным усилием воли патриций приложил губы к краю и сделал вид, что пьет.

— Он красивый парень, да? — бросил он, пытаясь вытянуть из женщины еще хоть какие-то сведения, прежде чем она окончательно поддастся винным парам.