Чтение онлайн

На сколько времени казатинские пенсионеры растянули свои два льготных месяца, никто мне, наверное, не ответит, но о том, что здесь, как и в других местечках, льготные месяцы растягивают, говорят пустые скамейки в знаменитом Пушкинском садике. Тем более в такое жаркое утро. Чем знаменит этот садик, пока не знаю. А ведь, согласно утверждениям Хаскла и Йонтла и согласно мнению Зиши-Адмиралтейства, получается так: не побываешь в Пушкинском садике — значит, ты не был в Казатине. А садик самый обычный. И пушкинский бюст, стоящий на каменном постаменте, тоже не принадлежит к особенно заметным. Может быть, садик знаменит тем, что находится в самом центре Казатина и в обычный будничный день приходят сюда посидеть в тени, после того как оттуда

уходит солнце? Не знаю, так ли это, но мне уже кажется, что на меня косо смотрят из окна соседнего дома. И верно: как можно в середине рабочего дня прохлаждаться в тени на скамейке! И я ухожу из садика и снова иду по главной улице, на этот раз широким деловым шагом, чтобы никто не подумал, будто я здесь верчусь просто так.

С большой и широкой главной улицы с одноэтажными и двухэтажными деревянными и кирпичными домами я поворачиваю в боковые переулки и улочки, которые снова выводят меня на главную улицу, и лицом к лицу сталкиваюсь с улыбающимися мне молодыми людьми, нарисованными на вывесках у входа в ателье.

— Вижу человека возле витрины. Ага, думаю, наверно, он хочет себе что-нибудь сшить.

Не успел я повернуть голову, как высокий, немного сутулый человек одну руку протягивает мне, другой кому-то машет:

— Двойра, ну что я вам говорил?! Конечно, это еврей.

Чтобы я долго не гадал, с кем он разговаривает, он тут же рассказал мне, о чем говорил со своей соседкой, когда увидел меня здесь, на улице.

— Если вы хотите здесь что-нибудь сшить, то я могу вам составить протекцию к лучшему закройщику. Подступиться к хорошему портному в наше время непросто, труднее, чем когда-то к профессору. Что вы морщите лоб? Может, вы сами портной? Если так, то вас здесь примут с распростертыми объятиями. Протекции и рекомендации не потребуются. Но если хотите, я с вами зайду. Со мной здесь пока что считаются. Вы не найдете в Казатине и во всех соседних местечках, даже в Виннице, человека, который не знал бы Абрама Пекера.

По правде сказать, не ожидал, что встречу здесь человека, которому мне придется докладывать, кто я и что я. Много ли надо времени, чтобы по местечку разнеслась новость? Тем более если ее уже знает Йонтл. Но если такой человек, как Абрам, которого знают не только в Казатине, но и в Виннице и во всех соседних местечках, обо мне еще не прослышал, значит, Йонтл, и Хаскл, и Зиша пошли на работу, когда местечко еще спало. И новость разнесут вечером. Так зачем мне лишать Йонтла удовольствия прийти сегодня в садик с новостью, тем более что мой новый знакомый Абрам Пекер уже подобрал мне специальность. Я не говорю ему ни да, ни нет, благодарю за предложенную мне протекцию и спрашиваю:

— Но как это вы во время рабочего дня сами разгуливаете по улице?

Он останавливается, лукаво смотрит на меня:

— А сколько вы примерно дадите мне лет? Не гадайте напрасно, вы все равно ошибетесь. Нынешней зимой исполнится восемь лет, как я вышел из игры. Да, да, восьмой год живу на иждивении собеса.

Я оправдываюсь:

— Я ничего плохого не думал, я просто спросил, потому что в других местечках, как мне известно…

— Пенсионеры немного подрабатывают, вы хотите сказать? Но у меня сезонная работа. Я конферансье на свадьбах.

И в одно мгновение я увидел перед собой другого человека: глаза Абрама Пекера закрыты, седая голова откинута назад, руки распростерты — вот-вот он улетит далеко-далеко, и строки, которые он нараспев читает, доходят ко мне, как через микрофон, растянуто и хрипло:

Невеста-душенька, не плачь, Не надо больше слезы лить! Лучше будем веселиться, Петь, плясать, в литавры бить. Чтобы люди в мире жили, Чтоб не знали больше горя. А враги наши в могиле Чтоб

червей кормили.

Он открыл глаза, словно с далеких небес снова вернулся на грешную землю, и сказал своим давно отслужившим канторским голосом:

— Я могу вас засыпать рифмами с ног до головы, думать мне долго не надо:

Налей, сватья, невесте милой, Золотистого бульона! Да будет благословенно Ее материнское лоно!

Рука моя сама собой потянулась в карман за записной книжкой. Хорошо, что «конферансье» не заметил этого, иначе нить разговора прервалась бы. Абрам Пекер ушел бы в одну сторону, я в другую, как со мной уже не раз случалось, когда я доставал из кармана блокнот. А сейчас разговор продолжается. Мы идем рядом. Я не спрашиваю, куда ему нужно, он не спрашивает, куда мне нужно. Мы просто прогуливаемся. А если я вставляю время от времени в разговор слово, то не потому, что в нем нуждается мой спутник, как пловец в глотке свежего воздуха, — словом или вопросом я просто помогаю моему собеседнику перейти с одной темы на другую, иначе он каждый свой рассказ растянул бы на целый день, особенно повествуя о свадьбах. Он так живописно рисует женихов и невест, родственников и гостей, что мне все время кажется, будто я сам там был.

Пока мы с ним бродили по улицам, мы побывали по меньшей мере на десяти свадьбах в Казатине и в окрестностях Казатина, в Виннице и в окрестностях Винницы. Потому что на всю округу здесь он один свадебный «конферансье». Выясняется, что открыла в Абраме Пекере этот талант капелла, которая вчера играла на банкете у железнодорожников. Однажды на какой-то свадьбе музыканты случайно услышали, как Пекер сыпал рифмами, и уговорили его работать у них «конферансье». И где бы ни справлялись свадьбы, не только еврейские, музыканты его брали с собой. Он может рифмовать и по-украински.

— А як же!

Летний день не стоит, но я не спешу расстаться со своим спутником, который начал мне рассказывать о местном народе, — рассказывает о нем так, что каждого вижу, и мне кажется, что вечером в Пушкинском садике мне не придется ничего спрашивать — я всех узнаю.

Непонятно только, почему Йонтл и Хаскл послали меня «штудировать» Казатин в Пушкинский садик, а не направили к Абраму Пекеру. Познакомившись с ним, я с полным основанием смогу сказать, что побывал в Казатине и что знаю Казатин!

Все свои истории Абрам заканчивает одной и той же фразой: «Назло врагам, пошли они к чертям, в Казатине и сейчас живет немало евреев».

— Сколько же семейств живет теперь здесь?

— Не в этом дело.

— А в чем же?

Ответ его подтвердил то, что мне вчера сказали Йонтл и Хаскл:

— Чтобы понять это, вы должны побыть в Пушкинском садике. Лишь там, понимаете, можно это почувствовать. Но раньше пяти-шести часов вечера нечего туда идти.

Улочка, на которую мы забрели, была вся разрыта — меняли водопроводные трубы. Пройдя по дощатому мостику через глубокую канаву с водой, возле которой стоял бульдозер, мы стали щепкой счищать глину с ботинок.

— Здравствуйте, реб Абрам! Что это вас в последнее время не видно? Наверно, большой урожай на свадьбы в нашем районе?

В открытой калитке возле редкого заборчика стояла невысокая женщина, махала нам рукой и приглашала вернуться на ту сторону мостика.

— Посмотрите только, как здесь разрыли землю! Когда такой вот бульдозер начинает реветь, можно просто оглохнуть. Подождите немного. Что вы скоблите ботинки щепкой? Я вам вынесу нож.

— Послушайте, — сказал мне Абрам, когда женщина скрылась в низеньком домике с узкими окошками, — не хотите ли вы заказать себе пару сапог, таких, чтобы блестели как зеркало, или пару современных туфель? Они могут пойти на экспорт. Такого сапожника, как Берл Лудин, вы больше нигде не найдете.