В пути
Шрифт:
Притом же одно «Отче наш», десять «Ave» и одно «Ciloria» — ничто. Разве допустимо столь незначительное покаяние!
И невольно ответил:
— Тебе и этого много! Даже десятка не смог ты сказать, не отвлекаясь.
Не подвинувшись ни на шаг, вертелся он в заколдованном круге.
— Никогда не был я таким растерянным, думал, — стараясь сосредоточиться Дюрталь. — Я не безумец и, однако, восстаю на здравый смысл. Нет никакого сомнения, ясно, как Божий день, что мне следует повторить десять «Ave» и ни единой больше.
Он изумлялся, почти страшился этих еще неизведанных переживаний.
Чтобы
— Во всяком случае, я не могу завтра причащаться, если сегодня не исполню предписанного покаяния. Раз возникло сомнение, то благоразумнее согласиться на десять четок. Потом увидим. Если нужно, я посоветуюсь с приором.
Да, но он сочтет меня тупицей, если заговорить с ним о четках! Значит, спрашивать нельзя! Но о чем же тогда думать! Сам ты видишь, сам признаешь, что от тебя требуется всего десять зерен!
В отчаянии, стремясь утишить внутренний разор, набросился Дюрталь на четки. Но как ни закрывал глаз, как ни напрягал внимания, ни пытался овладеть собой, оказалось, что через два десятка зерен он совершенно сбился с толку. Путался, забывал нанизывать «Отче наш», мешался в зернах «Ave», топтался на месте.
Чтобы сосредоточиться, Дюрталь надумал мысленно переноситься с каждым новым десятком зерен в одну из церквей Богоматери, которые так любил он посещать в Париже, — к Нотр-Дам-де-Виктуар, Сен-Сюльпис, Сен-Северин. Но алтарей Богородицы не хватило на все десятки, и он воскресил в памяти Мадонн на картинах ранних мастеров. Воображая их живые лики, вращал колесо молитв, не понимал собственного лепета и умолял Владычицу принять его «Отче наш» подобно тому, как приемлет Она угасающий фимиам кадила, забытого перед алтарем.
— Нет, не могу. — Истомленный, разбитый, оторвался он от заданного, хотел отдохнуть. Оставалось преодолеть еще три круга.
И сейчас же опять пробудился затихший на время вопрос о причастии.
— Лучше не причащаться вовсе, чем причаститься плохо. И не бессовестно разве приближаться к Святой Вечере после такого вступления, после подобного разлада!
Да, но что делать? Невозможно оспаривать приказ монаха, действовать по-своему, противиться его воле. Если так продлится, то я столько нагрешу сегодня, что не миновать мне вторичной исповеди.
Чтобы рассеять искушение, еще раз ринулся к своим четкам и совершенно оцепенел. Притупилось оружие, на которое он опирался пред лицом Приснодевы, и не удалась попытка воскресить в памяти картину Мемлинга. Тщетны были все усилия. Полный отчаяния, он бессознательно одними губами шептал слова молитв.
— Моя душа изнемогает, надо дать ей отдых, надо помочь ей успокоиться. — И он бродил вокруг пруда, не зная, что предпринять. Пойти в келью? Но и в келье не удалось ему углубиться в малое славословие Пречистой, и не поняв ни звука из возглашаемых молений, Дюрталь спустился вниз и стал ходить по парку.
Да, есть от чего сойти с ума! — И грустно подумал: — И бы должен быть счастлив, молиться в мире, готовиться к завтрашнему таинству; и, однако, никогда еще не чувствовал я себя таким смятенным, таким
встревоженным, столь далеким от Господа!— Но надо кончать епитемию. В приступе тоски он чуть не махнул на все рукой, но встряхнулся и напрягшись принудил себя считать зерна.
Кончил, изнемогши до последней степени.
И сейчас же изобрел новое орудие самобичевания.
Упрекал себя, что небрежно скомкал молитвы, не пытался проникать в их смысл.
Едва не затеял снова перебрать все четки, но отшатнулся перед очевидным безумием этого самовнушения и, подавив его, через минуту мучился опять.
— Говори, что угодно, но ты все же не исполнил назначенного духовником, и права твоя совесть, упрекающая тебя в рассеянности, и недостаточном проникновении.
И воскликнул:
— Но я задыхаюсь! Немыслимо повторять эпитемию. — И в поисках выхода напал на другое ухищрение.
Десятком, сказанным ревностно и продуманно, можно заменить все те четки, которые он бормотал без разумения.
Опять попытался вновь взяться за четки, но, вымучив из себя «Отче наш», спутался и, как ни выжимал упорно «Ave», но дух его рассыпался, развеивался во все стороны.
Запнувшись, подумал: «К чему? Разве сравнится десяток с усердием произнесенных молитв с пятьюстами торопливых? И почему, наконец, десяток, а не две или три? Бессмыслица!
Его охватил гнев.
«Как нелепы такие повторения! Христос положительно воспретил твердить под видом молитв напрасные слова. И разве не бесцельно, в сущности, это моленье „Ave“?!»
— Я погиб, если не оборву нить моих мыслей и буду противиться назиданиям монаха! — И мгновенным усилием воли он отогнал накипевшее в нем возмущение.
Уединился в келью, и потянулись бесконечные часы. Дюрталь пережевывал все те же вопросы и ответы. И сам устыдился, до какой степени он поддался празднословию.
«Очевидно, — думал он, — я жертва наваждения. Если б я еще рассуждал по вопросу о причастии, пусть даже ошибочном — мои мысли все же не были бы вздорными, но это недоразумение с четками!»
Наконец, изнемогший, чувствуя себя как бы между молотом и наковальней, между двумя загадками, он, сидя на стуле, погрузился в забытье.
Дотянул так до вечерни и до ужина. После трапезы вернулся в парк. Пробудились уснувшие сомнения, и все началось снова. Опять разразилась яростная буря. Он неподвижно внимал самому себе, когда раздались чьи-то быстрые шаги, и Брюно, подойдя, сказал:
— Берегитесь, на вас устремился натиск демона! И пояснил, видя ошеломленное молчание Дюрталя:
— Да, Господь Бог иногда дарует мне наития, и я убежден, что диавол тщится сейчас ввести вас в соблазн. Что с вами?
— Я… сам не понимаю… — И Дюрталь рассказал о странной распре, которую он с утра переживает из-за четок.
— Чистейшее безумие! — воскликнул посвященный. — Приор, конечно, предписал вам десять зерен. Немыслимо прочесть целых десять четок!
— Знаю!.. И все же сомневаюсь!
— Это его неизменный образ действий, — продолжал Брюно. — Внушать человеку отвращение к указанному правилу. Обременив вас четками, диавол хотел вам сделать их ненавистными. Не скрывайте, что еще? У вас нет желания завтра причащаться?