В глубине стекла
Шрифт:
— Вот и иди одна, если невмоготу. Мне и здесь хорошо.
— Ты мне подруга или как? Ты же знаешь, что я одна не пойду. И потом, разве тебя папа не просил за мной присматривать? Просил! И ты обещала, между прочим.
— Ты что, ребёнок, чтобы тебя за ручку водить? И потом, я отоспаться хотела. За всё время толком не выспалась. То одно, то другое.
— Старухой станешь — отоспишься. Всё равно делать больше нечего будет. Ну Лёль! Ну, пожалуйста!
— Достала! Ладно, давай собираться.
— Лёль, а можно я твою белую футболку надену к шортикам?
— Она же тебе мала!
— И вовсе не мала, она меня стройнит!
— Да надевай ты что хочешь!
Вика надела светлые шортики,
— Ну как я?
Футболка была маловата, обтягивала грудь, как латексная перчатка, приподнималась на животе, обнажая пупок. Шортики плотно охватывали упругую попку.
— Отпад!
— Bay! — Викуля вильнула бёдрами. — Пошли?
— Пошли.
В баре играла тягучая, полная неги музыка, какая-то странно-чужая и волнующе-знакомая одновременно. Она будто касалась невидимой палочкой натянутых струн души и те тихонько отзывались нервным дрожанием, расходящимся по всему телу, от макушки до кончиков босых пальцев.
Они сели за столик и вскоре к ним, угодливо улыбаясь, подскочил чернокожий египтянин-официант. Спустя несколько минут перед ними появились два высоких запотевших бокала, заполненных чем-то зелёным, с позвякивающими кубиками льда. Ольга чуть пригубила, вдохнула лёгкий мятный аромат и обвела глазами огромный холл, часть которого и занимали столики их бара. Всюду сидели загорелые, уверенные в своём праве вот так отдыхать люди. Мужчины в лёгких светлых штанах или шортах, футболках, теннисках, женщины — в чём-то небрежно-элегантном и дорогом, дети — в ярких светлых вещах. Всё будто лучилось светом, радостью.
А ей вдруг вспомнились московские утренние автобусы, прорывающиеся сквозь грязь и пробки, набитые чёрной массой людей. Именно чёрной. Чёрные куртки, чёрные шапки, чёрные перчатки, чёрные шарфы, чёрные туфли и чёрные брюки, даже у женщин. Вообще, среди женщин, едущих утром на работу, встретить кого-нибудь в юбке было почти нереально. Все были в чёрных брюках. Это делало их неотличимыми от мужчин, и только накрашенные с утра в спешке губы оставались последним признаком половой принадлежности. Откуда пошла эта мода на чёрное, понять было трудно. Может, от жизни.
«Я всё-таки это сделала! — вдруг подумала Ольга. — Я сделала то, что поклялась выполнить тогда, два года назад. Я тогда поклялась, что сдохну, но тоже буду сидеть, вся в белом, в баре, на берегу Красного моря и услужливый негр будет подавать мне коктейли. И я сделала это!»
Лето после окончания своего первого учебного года она провела тоскливо. Отпускные, полученные ею в июне, после выпускных экзаменов, вначале показались невообразимо огромными, но потом, когда она, поняв, что следующая зарплата будет только в октябре, разделила их на три с половиною месяца, с ужасом поняла, что их ей хватит только-только, впритык. И то, если она не будет делать неразумных трат.
Она бы могла устроиться на лето в лагерь с детьми, но оставлять мать одну больше чем на пару дней стало совершенно невозможно.
Год она заканчивала, словно в тумане. На работе, в суете, с детьми, в бесконечном потоке уроков, было ещё ничего, но когда наступал вечер, становилось плохо. С мамой общаться было трудно. Иногда они могли посидеть на кухне или в комнате, поболтать, Ольга рассказывала про школу, мама что-то вспоминала про свою молодость, про Ольгино детство, про отца. В мае, после Пасхи, они даже съездили на кладбище, прибрались на могилке, посадили цветочную рассаду, купленную здесь же, у ворот. Поговорили, что надо поставить оградку и памятник, но когда зашли в конторку и узнали про цены, Ольга ужаснулась.
— Ничего, мама, поставим, —
говорила она по дороге домой, прокашливая тугой комок в горле. — Обязательно поставим. Нам зарплату скоро опять прибавят, с первого сентября обещали.Но все чаще мама начинала заговариваться, несла какой-то бред, забывала, как делаются элементарные вещи, могла, открыв газ, задуматься, что же делать дальше, как его зажечь. Ольга стала перед уходом на работу перекрывать газ и снимать ручку с крана, чтобы, не дай Бог, мать не спалила квартиру. По вечерам, придя с работы, она разогревала пищу, кормила мать и обычно усаживалась в своей комнате с ногами в кресло.
Попытка возобновить отношения со Стасом ничего хорошего не дала. Уже во время второй встречи она поняла, что Стас ей совершенно неинтересен как человек. Разговаривать было особо не о чем, а постель… Что постель, постель она и есть постель. Она стала уклоняться от встреч с ним, а потом и вовсе перестала подходить к телефону. Впрочем, Стас, видимо что-то почувствовав, особой настойчивости и не проявлял.
Мысли об Олеге, хотя она и старалась загонять их в самый дальний угол своего сознания, не отпускали. Она в сотый раз прокручивала в памяти всё, что произошло, и в сотый раз задавала себе один и тот же вопрос: «Почему? Почему всё так глупо получилось?»
То винила во всём Олега, то себя, придумывая ему оправдания, в общем, измучилась окончательно. Долго ждала, что Олег всё-таки позвонит. Ждала в апреле, мае, июне. Но он не звонил. Не звонила и она ему. «Если я ему нужна, то позвонит, а если нет…» — думала она всякий раз, останавливая свою тянущуюся к телефонной трубку руку. В конце июня не выдержала и позвонила.
— А его нет, он в командировке, — ответил ей всё тот же женский голос. — Он очень много ездит. Ему что-нибудь передать? Оставьте телефон, и он перезвонит.
— Нет, спасибо, — ответила Ольга и повесила трубку. «Телефон он знает», — подумала она про себя.
«Всё! — решила она после этого. — Хватит! Больше об этом не думаю!»
Лето проходило скучно. На отпускные она прикупила кое-что из одежды, но только самое необходимое, оставшиеся деньги приходилось экономить самым жёстким образом, тем более что опять подорожали и квартплата, и электричество. Время проводила с книгой или возле телевизора. Одно время взялась ездить на пляж, но одной там было неуютно, а компании не было. Снова стала встречаться с Викулей, с которой в последние три года виделась редко. Вика работала, отпуск у неё намечался в августе и они иногда гуляли по вечерам. Про Олега она ей ничего не рассказывала. Но в середине августа Вика с родителями уехала в Анапу и Ольга осталась совсем одна. До конца отпуска оставалось ещё неделя и Ольга теперь уже с нетерпением ждала, когда же он кончится и можно будет снова окунуться в школьную жизнь. Всё, что угодно, только бы не эти невыразимо длинные и одинокие дни.
Ей неожиданно понравилось ходить по центру города, заглядывать в дорогие магазины и подолгу, вызывая нервное внимание охранников, рассматривать выставленные там вещи. Она смотрела на них и представляла, как бы она хорошо смотрелась в этом облегающем, чёрном с серебристой полосой платье, вон в том пёстром, в радостных цветочках купальнике или в золотистых, будто сплетённых из кружев, туфельках.
Вот в одном из таких магазинов на Новом Арбате её вдруг кто-то и окликнул: «Лёлька!»
Ольга смотрела и не узнавала. Перед ней стояла высокая ухоженная блондинка. Светлое летнее платье, лёгкое, будто невесомое, лишь слегка поддерживаемое тоненькими бретельками, оставляло открытыми загорелые до цвета тёмно-золотистого песка грудь и руки. На плечи свободными волнами ниспадали волосы цвета спелой ржи. Лицо… а вот лицо смутно кого-то напомнило.