В чужой стране
Шрифт:
— Мы пошлем пять-шесть групп, а возможно, и больше. Одну сформирует Трис. Четыре или пять групп пошлет Мадесто, у него людей много. Я сейчас пойду к нему, думаю, что договоримся… Давайте решим, куда высылать группы.
Как только маршруты групп были определены, Шукшин поднялся. Обращаясь к Тюрморезову, сказал:
— Ты пойдешь со мной, Михаил Христофорович. От Мадесто направимся во второй взвод. Придется тебе командовать вторым взводом. Эх, Марченко, Марченко! Как он нужен сейчас…
— Хорошо, пойдем… — Тюрморезов, придерживая раненую руку, поднялся.
В
Когда Шукшин и Тюрморезов спустились к озеру, туда в это время подошли две повозки, на которых стояли большие белые бидоны с горячей пищей. Отовсюду группами и в одиночку с котелками в руках к повозкам потянулись люди. Они шли молча, понуро, словно были утомлены какой-то тяжелой, непосильной работой. Получив свою порцию, так же молча усаживались на траве. Лениво черпая из котелков, время от времени посматривали на небо.
Шукшин вглядывался в лица бельгийцев и не узнавал их. Несколько дней назад он видел этих крестьян и шахтеров воодушевленными и полными решимости, они шли в леса с гордо поднятой головой. Теперь же перед ним проходили люди подавленные, с потупленными взорами. Казалось, они боятся взглянуть друг другу в глаза.
Шукшин хорошо понимал состояние этих людей: они чувствовали себя виноватыми. Их товарищи, имеющие оружие, находятся далеко впереди, в засадах, а они сидят здесь в глубине леса без всякого дела, да им еще привозят обед…
— Камерад Констан! — окликнул Шукшина коренастый, розовощекий старик. В одной руке он держал объемистый термос, а другой опирался на толстую суковатую трость. Шукшин, узнав в старике Густава — богатого крестьянина из Нерутры, с удовлетворением подумал: «И ты здесь, старик! Молодчина!»
— Ну как, отец, как вы тут?
— А, что говорить! Сидим тут, а что сидим, я спрашиваю? Обещали оружие, а где оно? — старик глянул на небо и, подняв свою тяжелую трость, зло потряс ею. — Смерло нонтэ джу!.. Мерзавцы паршивые!
Узнав, что пришли русские партизаны, бельгийцы мгновенно их окружили. Обед был забыт.
— Камерад, что нам делать? Долго мы будем так сидеть? Где оружие, которое нам обещали? — кричали в толпе.
— Я думаю, что мы не получим оружия, — сказал Шукшин. — А без оружия сидеть здесь нельзя. Будут только напрасные жертвы.
— Мы пришли драться с бошами, камерад! Мы не уйдем отсюда! — раздались гневные возгласы.
— Если вы хотите драться с врагом, так надо добывать оружие. У врага есть и автоматы, и пулеметы, и патроны. Надо отнимать оружие! — Шукшин расстегнул пиджак, показал на пистолеты, которые были у него за поясом. — Нам этого не сбросили с самолетов. Мы взяли оружие у врага!
— И мы возьмем! Возьмем! — зашумели бельгийцы. — Довольно тут сидеть! Довольно!
— Партизаны вам помогут достать оружие, друзья, — пообещал Шукшин. — Мы поделимся с вами последним…
Когда они вышли из котловины, Тюрморезов сказал с горечью:
— Плохо дело. Весь лес забит людьми. В бою они нам будут только
мешать. Не лучше ли отправить их по домам?— Нет, Михаил Христофорович, они не уйдут. Если бы удалось вооружить хоть половину этих людей! Мы должны им помочь…
Вечером группа Трефилова, к которой присоединился Жеф Курчис с двумя товарищами, подошла к Ротэму. Бельгийцы сообщили, что в селе остановилось несколько вражеских колонн: повозки и автомашины стоят во дворах и прямо на улице, половина домов занята солдатами.
На разведку в село пошел Иван Литвинов. Он смелый и опытный разведчик, хотя в отряде всех моложе и ни одного дня не был солдатом: Литвинова гитлеровцы завезли в Германию вместе с тысячами других советских юношей!
Вернулся он часа через полтора. Глаза его весело поблескивали.
— Возле кафе стоят три машины, крытые брезентом. Во всех патроны! Белые цинковые ящики…
— Как же ты разглядел ящики, если машины закрыты брезентом? — перебил Трефилов, с недоверием посмотрев на Литвинова.
— Очень просто: залез под брезент и посмотрел!
— А часовой? — недоуменно проговорил Солодилов.
— Мы с этим часовым, можно сказать, друзья до гроба! — расплылся в улыбке Литвинов. — Выпил с ним неплохо! Фрицы все кафе забили, пьянствуют, песни орут, а он, бедняга, у машин ходит… Ну, я и пожалел его. Зашел в кафе, взял бутылку коньяку — хозяин мне малость знакомый…
— Так, ясно, — сказал Трефилов. — То-то глаза у тебя веселые!
— Пришлось, товарищ командир…
— Ночью они ехать не рискнут, дождутся утра, — раздумывая, проговорил Трефилов. — Придется ждать!
— А если в селе ударить? — сказал Дубровский. — Снять часовых и ударить. Их там сотню положить можно!
— А утром гитлеровцы всех жителей села расстреляют… Нет, в селе бить нельзя! — Трефилов, сидевший на пеньке, поднялся. — Отойдем километра полтора, там встретим.
Чуть рассвело — на шоссе показались автомашины. Литвинов, лежавший рядом с Трефиловым под старым могучим дубом, выдвинулся поближе к дороге. Шли четыре машины, все с открытыми кузовами. Литвинов отполз назад.
— Не наши.
Минут через десять показалась еще одна колонна. Впереди шел грузовик с автоматчиками, сзади двигался тягач с противотанковой пушкой.
Колонна промчалась, и дорога снова опустела. Проходит десять минут, двадцать, полчаса, уже над красными черепичными крышами деревни встает солнце, а машины с боеприпасами все не появляются.
— Опохмеляются, стервецы! — проворчал Литвинов, нетерпеливо поглядывая на дорогу.
Наконец из деревни вышли еще три машины. Дорога прямая, как стрела, их хорошо видно. Грузовики мчатся с большой скоростью, брезент, которым накрыты кузова, раздувается, трепещет, гулко хлопает на ветру.
— Эти! — крикнул Литвинов, не отрывая взгляда от машин.
Колонна быстро приближается.
— Действуй! — Трефилов локтем толкнул Литвинова.
Партизан выбежал на шоссе, бросился навстречу колонне.