Чтение онлайн

Как-то ночью, когда Жорж уже храпел, а старик, как обычно, спал неподвижно и безмолвно, я рассеянно смотрел в окно на сверкающие огни над Рошюром и Монпарнасом. Вдруг страшный крик пронзил тишину, он шел откуда-то издалека, скорее всего с другого конца коридора. Казалось, кричал не человек, а смертельно раненное животное. Но через мгновение все затихло, и больницу вновь окутала тишина.

Что это могло быть? Неужели кто-нибудь не выдержал операции и закричал от чрезмерной боли. Но ведь оперируют под общим наркозом, а после операции так не закричишь.

Утром я спросил об этом Жоржа.

– Гм... наверное, это поляк, -

сказал Жорж, разглядывая свою порнографическую открытку, и сбросил с себя одеяло.

– Что ж, он и раньше кричал?

– Конечно. Его вся больница знает. В концлагере в Дахау доктор-бош впрыснул ему какие-то бактерии, как морской свинке... Он уже десять лет кочует по больницам, но теперь, кажется, всё - скоро конец.

И, оторвав свой взгляд от любимой открытки, Жорж с укоризной посмотрел на меня. Или мне это показалось?

Через открытую дверь палаты было слышно, как уборщица громко жаловалась на холод. «Ох и надоел этот холод, каждый день то дождь, то снег», - вздыхала она, натирая пол. Другая покорно ответила: «Такова жизнь...»

Я соскользнул с кровати, мне захотелось выйти в коридор.

– Ты куда?
– спросил Жорж.

– На анализ, - соврал я.

В коридоре я прислонился лбом к оконному стеклу: больничное здание в виде буквы «П» неприветливо и уныло молчало под тяжелым, свинцовым небом. На соседней крыше, нахохлившись, сидели голуби... «Что-то вновь поднимается во мне», - подумал я. Но что именно, я не знал. Я знал только, что у Сугано никогда не бывает этих «что-то», а вот у меня они бывают часто... И в Лионе тоже были.

Я все хорошо помню. В Лионе, у пансиона на улице Пуля, меня каждый день поджидал инвалид. Каждый день, когда я возвращался из университета, он, стуча костылями, ковылял ко мне через улицу. И, посмотрев на меня своими прищуренными печальными глазами, молча отходил.

Первое время я думал, что это какой-то слабоумный. Консьержка на мой вопрос, что это за человек, ответила, что она его не знает, на этой улице он не живет. Почти каждый день он дожидался моего возвращения из университета, подходил ко мне, смотрел на меня печальным взглядом и молча поворачивал назад. Даже по воскресеньям, когда магазины были закрыты, я видел, как этот человек, опершись на костыли, ожидал меня где-нибудь в тени зданий.

Это случилось летом, начинались студенческие каникулы. Я приехал к профессору Бади ознакомить его со своей дипломной работой. Работа профессору, видимо, понравилась, и я, удовлетворенный, побродив по берегу Роны, вернулся в пансион. «Если работу примут, - подумал я, - будет превосходно». Мне казалось, что теперь у меня все пойдет на лад.

По этому случаю я немного выпил, мне было радостно и весело. Я уже представлял себе, как вернусь в Японию и стану работать.

В это время я услышал стук костылей. Опять этот инвалид! Он уже ковылял ко мне через улицу. Когда он подошел, я вдруг вытащил из кармана сто франков и протянул ему:

– Выпей, папаша.

Но он грустно улыбнулся и покачал головой.

– Вы японец?

– Да.

Инвалид глубоко вздохнул. Одна штанина его поношенных брюк свободно болталась...

– Вы потеряли ногу?
– попытался я выразить сочувствие.
– Несчастный случай?

– Нет! В Индокитае, в концлагере, меня пытал японский солдат.

Когда он на слове «пытал» сделал ударение, я ничего особенного еще не почувствовал,

я только смутился и отвел глаза.

– Что ж делать, виновата война, - как бы извиняясь, проговорил я.
– Не все японцы такие. А сейчас наступил мир... Давайте не будем вспоминать об этом, папаша.

– Наступил мир, говоришь. Но...
– инвалид опять печально улыбнулся. Однако в его взгляде не было ни обиды, ни гнева. Больше того, казалось, этот взгляд наполнен жалостью ко мне.
– Но замученные в пытках не оживут. И ногу вот не вернешь!

– Чего же ты от меня хочешь?

Я почти крикнул. Я не мог больше выносить этого наполненного сочувствием взгляда.

– Я ничего от тебя не хочу. Говорю только, что замученные под пытками не оживут.

С этими словами инвалид повернулся и заковылял по мостовой. На улице было очень душно. Мимо прошло несколько рабочих. «Ненормальный...
– пробормотал я.
– Что ему от меня надо? Не я же сделал его калекой!»

Но я уже не мог забыть ни его печальной улыбки, ни сочувственного взгляда. Его глаза все время стояли передо мной, то всплывая крупным планом, то отдаляясь. С этого дня моему благодушному настроению пришел конец. И профессор Бади, и мое будущее, и возвращение на родину - все отодвинулось куда-то далеко за эти глаза. Я перестал посещать университет и целыми днями валялся в мансарде. Мои отношения с Сугано перешли в неприязнь.

У меня, разумеется, не было никакой надежды, что, приехав в Париж, я избавлюсь от преследующего меня взгляда...

«Ничего особенного...
– пытался я убедить себя, ощущая на лбу холод оконного стекла.
– Сугано же чувствует себя прекрасно. Право, не стоит об этом думать...»

Однажды я пришел на анализ. Мне никак не удавалось проглотить резиновую трубку, которую вводили мне в желудок. Я обливался слезами, противные судороги кривили мое лицо. В общем я доставил много хлопот сестре.

Наконец, сделав, что нужно, я вышел в коридор, там стояла девушка. На ней был светло-голубой халатик. Щеки девушки покрывал яркий болезненный румянец.

– Конити ва, - с трудом произнесла она, подходя ко мне с робкой улыбкой. Это она пыталась сказать по-японски «здравствуйте».
– Ватакуси ва Бандзю то иимасу... 1

Я сказал, что понимаю по-французски. Тогда девушка объяснила: она студентка института восточных языков, изучает японский язык, чтобы познакомиться с японским искусством, но из-за болезни пока вынуждена прекратить занятия.

– А как вы узнали, что я японец?
– спросил я с некоторой настороженностью.

– Мне сказали в канцелярии. Я буду очень рада, если вы согласитесь немножко помочь мне.

Я окинул мадемуазель Банжу внимательным взглядом. Ее покрытое красными пятнами лицо нельзя было назвать привлекательным...

– У меня есть красивые открытки с видами Японии. Я взяла их с собой в больницу. Есть и вид весеннего Камакура...

Девушка, видимо, старалась снискать мое расположение.

– Я с удовольствием помогу вам... Но где мы будем заниматься?

– В библиотеке.

Мы договорились встречаться два раза в неделю вечером, после «тихого часа».