Шрифт:
Глава 1
Челябинская область.
В сознание пришёл рывком, словно кто-то там наверху щёлкнул тумблером. Мгновенно в нос ударила резкая вонь сгоревшей взрывчатки и свежей требухи. Запах последней я ни с чем не спутаю, за последние годы насмотрелся и нанюхался досыта.
«Похоже, кого-то порвало».
Мысль была до странности медленной и тягучей, словно мёд из холодильника, и равнодушной.
Хотя я должен был встревожиться: всё-таки это по моей группе отработали из миномётов. Моя память тут же подбросила мне серию разрозненных кадров.
Вот
Моя очередь подошла сразу после него. Что-то горячее и злое ударило по ногам, а через мгновение — в живот, резкая слепящая боль и благословенная темнота.
Тело чувствовалось как-то странно: ни боли от ожогов, полученных ещё три недели назад, ни привычной тошноты, сопровождавшей меня пару последних лет практически неотступно, — последствия спасательной операции в одном славном в прошлом городе-герое, а тогда и ныне радиоактивных руинах с таким фоном, что ночами над городом висело мертвенно-зелёное сияние. Кстати, одной тошнотой не обошлось, были и другие сопутствующие, которые я давил ежедневными дозами антирадов, что, в свою очередь, неплохо так разрушали мою печень.
С трудом вернув расползающиеся, словно тараканы, мысли к своим ощущениям, сконцентрировался.
«Если у меня не галлюцинации, то, скорее всего, я под ударной дозой Бенактизина МУС-3, а это значит, что я получил серьезное ранение».
Придя к таким выводам, попытался открыть глаза, и неожиданно это у меня получилось.
Через мгновение я ясно увидел над собой низкие угрюмые тучи, лениво роняющие на землю пепел, и выщербленную осколками кирпичную стену.
— Кай.
Сиплый голос Лягушки звучал едва слышно и без привычной энергии.
Я скосил глаза в направлении звука и только сейчас понял, что я без противогаза. Через секунду в поле моего зрения появилось худое скуластое лицо Лягушки в грязных разводах.
Словно ленивый карп из глубин пруда, всплыла медлительная мысль:
«Тоже без противогаза».
Несколько мгновений я вглядывался в её серые глаза, но ничего, кроме отчаяния, там больше не было. Даже боевые стимуляторы, отражающиеся в её зрачках, не смогли этого скрыть.
— Мне пиздец?
С трудом вытолкнул ненужные слова из пересохшего горла.
Лягушка растянула растрескавшиеся губы в безумной улыбке и без особых эмоций поправила:
— Нам пиздец.
«Всегда знал, что это произойдёт. Уж лучше так, чем медленно подыхать в грязном подвале от лучевой болезни».
Устало закрыв глаза, стал терпеливо ждать, когда всё закончится.
«Интересно, а это моими кишками так воняет или Лягушки?»
Как я ни силился, но момент смерти так и не уловил.
Российская империя.
Г Крылов.
Не помню, успел ли я побыть мёртвым, но мне показалось, что осознал я себя буквально в то же мгновение, когда и умер. Не знаю, сколько времени я пролежал без единой мысли в голове, и если бы не твёрдая и холодная «постель», возможно, ещё долго продолжал любоваться чистым звёздным небом.
«Как же давно я не видел звёзд, наверное, со времён Большого Пиздеца».
В конце концов, не выдержав впившегося
в спину острого предмета, я попытался перевернуться на бок и охнул от боли, прострелившей тело.Оказалось, что у меня неслабо так болят рёбра, да и грудь саднит, словно мне в броню «привет» прилетел.
Замерев без движения, подышал, стараясь делать это неглубоко, чтобы не беспокоить пострадавшие рёбра, дождавшись, когда боль отступит и притаится где-то глубоко внутри, предпринял осторожную попытку подняться.
Головная боль раскалённой иглой пронзила мозг, заставив меня зажмуриться и безвольной амебой распластаться на земле.
В какой-то момент под костями черепа взорвалась сверхновая, и откуда-то из глубин разума вдруг всплыло осознание, что меня зовут Камов Алексей Игоревич.
«Какого ебучего ёжика! Я же всю жизнь был Серебряковым Сергеем Сергеевичем, правда последние десять лет меня все звали Каем».
Следующий всплывший файл был более информативным и утверждал, что я сирота и детдомовский, это при том, что я отлично помнил своих родителей, погибших двенадцать года назад.
Словно слайды, картинки о моей-не-моей жизни стали всплывать чаще, в основном о нелёгкой жизни в детском доме имени боярыни Анастасии Волконской. Вот перед глазами прошло моё полуголодное детство, постоянное чувство страха, драки с такими же озлобленными вечно голодными зверьками, юность, здесь я уже почти не голодал, как ни странно, нашёл подработку, что для детдомовца было по меньшей мере необычно. В основном то наш брат промышлял воровством и попрошайничеством.
Учёбой себя не отягощал и задумываться о жизни стал только перед самым выпуском из детдома.
Кадры замелькали чаще, словно кто-то включил ускоренное воспроизведение, и информация потекла мне в мозг более широким потоком, понемногу усиливая и без того едва стерпимую головную боль.
Служба в армии промелькнула, практически не оставив в голове ничего. Все два года службы были посвящены совершенствованию в искусстве копания траншей, что было неудивительно для инженерных войск. Именно там у меня, а точнее у Камова Алексея, появился план, который и привёл его к смерти в грязном тупике, провонявшем мочой и гниющими пищевыми отходами. То, что мой донор тела умер и отдал концы, я был практически уверен. Будь это иначе, я бы наверняка ощутил в своей голове ещё одного «хозяина».
Переждав «установку» памяти, ещё пару минут лежал, копаясь в себе, пока не убедился, что моя личность по-прежнему моя и, в общем-то, я не претерпел особых изменений, если не считать одной мелочи.
Я нахожусь не в своём теле и в абсолютно чужом мире.
Что первое, что второе, принял легко. Особенно если учесть, что моё родное тело понемногу загибалось от ран и лучевой болезни и жило только за счёт стимуляторов и прочих сильнодействующих препаратов, а прошлый мир представлял из себя по большей части медленно умирающую ядерную помойку.
«Как ни посмотри, я везде в плюсе».
Память Алексея Камова теперь ощущалась, словно давно просмотренный фильм, который по какой-то причине слишком хорошо запомнился.
Дождавшись, когда головная боль окончательно уляжется, я решился на ещё одну попытку принять вертикальное положение, и неожиданно удачно. Несмотря на боль в отбитых боках и хромоте на обе ноги сразу, чувствовал себя относительно неплохо, и даже в какой-то мере бодро.
— Ага.
Пробормотал я чужим голосом.