Ураган
Шрифт:
Лусеро с женой и детьми зашел в парикмахерскую «Равноденствие». Парикмахер нахмурился, думая, что все хотят стричься, но понял, что они пришли в гости, обнял мальчиков, а Ящерку взял на руки. Потом он предложил всем кресла. Донья Роселия не хотела садиться там, где сидят одни мужчины, и села на стул. А муж ее договаривался с парикмахером о земле, которую давно мечтал купить.
— Видишь, Роселия, вот тебе и новость. Для того бог по воскресеньям с нами. Теперь у нас будет что детям оставить. Лино и Хуан Лусеро — землевладельцы… да…
— А знаешь, — сказала донья Роселия, вернувшись домой и ставя рядом с мисками бобов, политых горячим перечным
— Да, плохо, когда ничего своего нету. Кто на других работает, так и промается всю жизнь. Вот я сколько лет тружусь, и все одно, даже хуже стало; раньше трудились да помалкивали, а что получат, тому и рады. Теперь не то.
— Оно верно…
— Проснулись они, и зря я им твержу, что надо потерпеть, все уладится…
— Да, они уже коготки показали. Тебе, наверное, Лино говорил.
Лино поднял глаза от миски с бобами, проглотил еду и не совсем ясно — он еще не все дожевал — объяснил матери:
— Это мы не денег ради, это…
— Ах да! — сказал отец. — Это они из-за женщин. Сама знаешь, женщине одной ходить опасно, того и гляди, обидят.
— Хуже всего, что начальники зазывают их обманом к себе, а там и обижают, — горячо сказал Хуан, другой сын Лусеро, по-видимому очень взволнованный этой низостью.
— Очень ты горюешь, сынок! С чего бы это? Скажи, я же тебе отец!
— Не в том дело, что я горюю, а в том, что всем нам горе.
IV
— Исключительно летучая жидкость… — сказал мистер Пайл, стоя лицом к шкафу и вынимая из него флакончик бензина для зажигалки. Потом он повернулся, и расстроенный Карл Розе увидел, что он улыбается.
Расстаться с таким давним другом, как Джон Пайл, было так больно, словно тебе отрезают руку или ногу. Карл Розе печально ушел, попросив напоследок, чтобы друг хотя бы не вынуждал подбросить его и вещи на станцию в старенькой машине. Чтобы отвертеться, он нашел предлог: мотор перекалился, прямо прыгает от пара, а пар бьет из радиатора и оседает на ветровом стекле, никак не вытрешь. Если же плохо видно — не побеседуешь, а если не побеседуешь — зачем вместе ехать?
Уступив этим доводам, Джон Пайл в последний раз воспользовался служебной машиной, которую вел негр по имени Соледад. Тот знал, что начальник уезжает совсем, и был с ним любезней, чем всегда, помогал укладывать вещи, плащи и прочее барахло…
После развода Джон Пайл мог жениться снова. Только этим и огорчил его развод: того и гляди, женят. Тьюри Дэзин и Нелли Алькантара пришли попрощаться. Нелли передала с ним письмо к подруге в Чикаго. Когда машина проезжала мимо домика Лусеро, донья Роселия не смогла скрыть печали. Она плакала, хоть и была немолода, приговаривая: «Дай вам бог, сеньор Пайл». Эрни Уокер, картежник с зачесом и с вечной сигаретой из виргинского табака, поджидал на станции. Хоть кто-то пожал по-мужски Руку на прощанье.
Джон Пайл никогда прежде не замечал, что поля так зелены, шофер так черен, утренние облака так молочно-белы, гроздья так тяжелы, бордосский яд так лазорев, вырываясь вверх из шлангов, и так немощны больные деревья.
В поезде он сел на единственное свободное место, рядом с толстой дамой, чьи телеса, как бы по собственной воле, растекались и на ту часть скамьи, где он пытался втиснуть свои кости между краем и
даминым задом. В конце концов ему показалось, будто он сам — толстый. Рядом с такой махиной кто хочешь толстым станет.Полдень. Жара все сильнее. Тесно. Душно. Вагон битком набит. Джон Пайл засучил рукава рубахи. Дама два раза сладко улыбнулась ему, как улыбается толстая школьница. Пальцами в перстнях она, словно гаммы играла, барабанила по стеклу оконца, закрытого, чтобы не налетела пыль с гор, дрожавших от грохота вагонов, и паровозный дым с искрами и кусочками угля. Жара была такая, что не поговоришь, но, освежившись немного, они заговорили друг с другом. В конце концов, судьба свела их, тело к телу, на крохотном кусочке пространства. А что иное, в сущности, любой союз мужчины и женщины? Джон Пайл заказал несколько бутылок пива, дама вынула из свертка бутерброды с ветчиной, сыром, курицей и крутыми яйцами. Теперь, когда путники сдружились, Пайл смог разместиться поудобней, высвободить кость-другую из-под груды сала. Прочие кости так и остались на время пути мягко прикрыты жирными телесами прекрасной спутницы.
— Езжу я по этой дороге шестьдесят раз в году, — говорила она, — и все прошу, все прошу, чтобы для пассажиров из Мексики прибавили вагонов. А то битком набито, жизни нет. Вы, видно, из начальства, так вот и похлопочите. Всем польза, вам — первым, а то теряете вы тут доверие, не за что вас любить…
Мистер Пайл не ответил.
— Оглохли вы, я вижу, от моих слов. Ладно, скажу вам, что мы вас очень любим, нравитесь вы нам, соки сосете хорошо.
— Что до меня, премного благодарен…
— Мы вас по одному не различаем, мы вас гуртом любим, всех, кто сюда приехал с нашим климатом схватиться, чтобы вашим, которые позже явятся, удобно жилось. Правда, те, кто тут распоряжается, у себя поубавили бы прыти. Но уж так оно повелось…
Здесь, на плоскогорье, деревья были молодые, листья — блестящие, с зеленым маслянистым узором. В ветвях гулял ветер, и от этого возникало ощущение свежести и свободы. Деревьями можно было дышать, они сочились в ноздри, входили в легкие и возвращались снова туда, где росли. А там, на побережье, деревья плотные, сбитые и давят зеленым тюфяком, который у цыган вместо одеяла.
Пассажиры стали надевать куртки, свитера и пальто.
— Выйти раздетым нельзя, мы ж от моря приехали, — сказала спутница мистера Пайла; она уже сообщила ему на прощанье, что ее зовут Галой, а прозвали Галкой за черный цвет волос. — В отеле «Вид на Аютлу» так и спросите Галку, и вас обслужат на славу…
Мужчина, дремавший сзади них, приоткрыл глаза и выговорил, не поднимая головы:
— Накормят, как короля…
Она обернулась.
— Чего надо, мерзавец? Кто за язык тянет?
— Никто не тянет… — пробормотал он. Голова его лежала на спинке сиденья, лицо было прикрыто шляпой, и дышал он с трудом.
Гала презрела его слова. Пайл спустил рукава рубахи, закрыв худые и мохнатые руки, проверил ручной багаж, надел пиджак. Плечи он отряхнул. Вечно эта перхоть!»
К друзьям своим, Тортонам, он ехать не захотел и остановился в гостинице. Придвинул стул к круглому столу, покрытому скатертью (на ней, судя по мокрым пятнам, гладили мужской костюм), и принялся вскрывать письма, которые вез разным людям. Прежде он никогда бы так не сделал, но однажды ему взбрело в голову вскрыть конверт, и он увидел слова: «Дурак, который передаст тебе это письмо…» С тех пор, набирая почту «с оказией», он просматривал скучные письма и внимательно читал занятные.