Чтение онлайн

Какой ужас!

И в правительстве происходит что-то непонятное — Черномырдин с каждым днем все сильнее становится похожим на Горбачева. Если так дело и дальше пой­дет, то скоро у него и пятно на голове проявится.

Что тогда будет?!

Куда идет наша история?

Увы .

Далеко не все понимают, что различие в понимании истории, как учил Н.Ф. Федоров, есть следствие сословного разъединения, то есть распадения на отдель­ные сословия; точно так же как истории местные, народные, западные или вос­точные суть результат распадения рода человеческого на отдельные народы.

Сегодня я объяснял

эту мысль Рудольфу Векшину, но он не воспринял ее, по­скольку упорно твердит теперь о том, что он — патриот и всегда был патриотом, а не демократом.

— Векшин! — сказал я. — Ты бы вначале спросил у меня, что такое патрио­тизм? Что такое народ? Спроси, и я отвечу тебе, что народ, как обособившаяся часть распавшейся семьи человеческой, есть выражение не общей славы этой ча­сти в прошлом, а общего тщеславия и общей воли, то есть желания оставаться и в настоящем при этом тщеславии. Как же можно гордиться тщеславием?

— Но ведь вы на собрании нашей партячейки, Федор Михайлович, говорили о своей гордости за русскую водку, за советский балет, за чекистов нашей демокра­тии! — сказал майор Лупилин, внимательно слушавший наш разговор.

— Да. — сказал я. — Я говорил. Но обратите внимание, Абрам Григорьевич, что я говорю о гордости за то, что соединяет нас с единой семьей человечества. Русская водка. Советский балет.

— И особенно чекисты. — ехидно вставил Векшин.

— Да, Рудольф! — ответил я ему. — Именно чекисты нашей демократии особенно крепко связывают нас с общечеловеческими ценностями и общечеловеческой семьей. Ибо, как говорил Н.Ф. Федоров, истинный культ предков не в славе, а в деле.

Векшин не нашелся, чем возразить мне .

Да и кто бы мог возразить? Если понятие нации, а тем более народа, так трудно поддается определению, то это только подтверждает, что для народов необходимо соединение, а не разъединение.

Странный сегодня приснился сон.

Видел зеленовато-голубого Жириновского.

И с кем бы, вы думаете, он разговаривал? С таким же голубовато-зеленым Бо­рисом Николаевичем.

Пыталась заползти в комнату, где происходил разговор, Ахеджакова, но Борис Николаевич швырнул в нее пустую бутылку и Ахеджакова, взвизгнув: «Защитите меня от Конституции!» — уползла.

А Борис Николаевич и Жириновский продолжили разговор, чего теперь с Рос­сией делать . Говорили, что не от Конституции надо защищаться, а от народа, но как именно — я не понял.

По-турецки разговаривал Владимир Вольфович.

А Борис Николаевич сидел и важно кивал головой, хотя ведь он тоже, как и я, турецкого языка не знает.

И от этого почему-то очень тревожно.

Вот такой: непонятный, весь как будто на турецком языке, голубовато-зеленый сон приснился.

***

Признаться, я не понимал смысла демарша Егора Тимуровича Гайдара против строительства нового парламентского центра.

Но сегодня приходил шурин и все объяснил.

Оказывается, на площади, где было намечено выстроить этот центр, нет даже подходящего подъезда для танков.

Нет, какое, оказывается, это коварство!!!

Это же, можно сказать, готовился выстрел из-за угла по самому Борису Нико­лаевичу, по всем реформам!

И какой мудрый все-таки Егор Тимурович — сразу увидел всю хитроумную интригу и пресек ее.

***

Цена

ваучера на бирже поднялась до 35 000 рублей.

Это целых семь килограммов колбасы.

Не слишком ли много наш Чубайс хочет отдать? Не жирно ли нам всем будет?

Объясняя инцидент, произошедший с экс-президентом США Никсоном, наш го­лубоватый министр Козырев рассказал телезрителям, что вот он сам, когда идет в туалет, всегда объявляет, дескать, пошел позвонить по телефону близкому другу.

Вот ведь какие удивительно-тонкие, в отличие от Никсона, манеры у нашего министра.

Кроме того, меня поразило, как мы похожи с министром Козыревым. Я ведь тоже, как и Козырев, совмещаю отправление естественных потребностей в туале­те с задушевными беседами с моим другом Рудольфом Векшиным, с товарищем по партии майором Лупилиным.

Некоторые тележурналисты называют нас с Козыревым настоящими чехов­скими интеллигентами, но я протестую — это неправда. Чеховским персонажам далеко до министра Козырева и до меня тоже.

И, конечно, тяжело с такими культурными манерами нам приходится. Вот на днях буквально министр Козырев рассказывал, как натовские самолеты сербов бомбят, а у самого взгляд задумчивый, такой чеховский-чеховский, а к концу интервью так даже и огорченный сделался, словно он до близкого друга дозвониться не успел.

Это неприятно, конечно, но зато какие манеры!

Но Борису Николаевичу сейчас тоже нелегко.

Вначале его Никсон огорчил, а сейчас и сам Клинтон.

Ну и в самом деле! Ведь Борис Николаевич, перед тем как парламент расстре­лять, звонил Клинтону, советовался с ним, разрешения спрашивал, а Клинтон даже и звякнуть не пожелал, перед тем как начать бомбить сербов.

И я понимаю, конечно, что Клинтон — это Клинтон, а Ельцин только Ельцин и есть, но все равно нехорошо как-то получилось, если мы общим делом зани­маться собираемся. Нужно было бы большую деликатность к Борису Николаеви­чу проявить.

Все-таки вон у него какое лицо опухшее...

Надо написать чекистам нашей демократии, что у Н.Ф. Федорова содержатся прямые предостережения на этот счет.

Да-да, это там, где про тысячелетнюю работу, которая подходит уже к концу, про обезоружение исламизма и обращение его к земледелию. Это там, где Н.Ф. Федоров спрашивает, ужели вся наша работа будет уничтожена нравственной близорукостью Запада. Там, где он задается вопросом, если эта катастрофа дей­ствительно постигнет Европу, то как отнесется к ней Америка? Останется ли она тогда, не признавая нравственной солидарности и общего дела человечества, рав­нодушною зрительницею катастрофы старого, отцовского света?

Нет, не ладится у Бориса Николаевича внешняя политика. Те же вопросы, что и Н.Ф. Федорова, мучат его.

От раздумий у него сильно опухло лицо и уже не вмещается в телевизионный экран.

И видно, что настроение неважное...

— Полчаса в сутки у Бориса Николаевича бывает прекрасное настроение... — сказал на это пришедший в гости Ш-С.

— Полчаса?!

— Да. Когда кровь сменят.

— Удивительная судьба. — сказал я. — Он как Брежнев. Давид Эдуардо­вич спорил: сумеет ли Ельцин рекорд Горбачева побить и быстрее, чем Горба­чев, маразматиком стать. Как ты думаешь, выиграл Давид Эдуардович пари?