Чтение онлайн

— Господа, господа! Обычное дело, к тридцати очкам пропадает легкость, но приходит нервозность, — поверх возни заговорил Хорст. — Харди, старина, ну? Партию же надо доиграть.

Карамбольное братство давило взглядами и ропотом. Доктор раздувал ноздри, дергал шатлен карманных часов, выжидающе смотрел.

Присмотревшись к столу, я протянулся через борт. Ребро тревожно кольнуло, но от бурлящей обиды удар получился.

Хорст присвистнул. Кто-то потянул изумленное: "О-о-о..."

Сорок – двадцать шесть. Карфаген лежал в руинах.

Я положил кий на сукно. Поблагодарил за игру. Больше причин находиться в табачной гостиной не имел.

Отец вылетел в холл следом.

— Не знаешь, куда девать, да? — обернулся

я, хотя приказал себе идти вперед без разговоров. — Значит, ты надо мной сжалился, пристроил к себе калеку. Подобрал!.. Что ж, спасибо за откровенность!

— Бог мой, Леонхард, ты в своем уме? Что за мнительность?.. Что с тобой происходит в последнее время? Ты каждое слово принимаешь в штыки и на свой счет.

— А! Так я еще и параноик?!

— Извини. Клянусь, я не это имел в виду...

Отец говорил и смотрел с несвойственной ему мягкостью.

Мне захотелось провалиться сквозь потертый паркет. Дьявол... Пройди чертов осколок на миллиметр левее к сердцу, я бы достойно пал на поле брани за великую Германию. Не было бы ни этого разговора, ни этих глаз, этой... унизительной жалости! Будь она проклята...

Хорст делал паузы: маленькие, чтобы затянуться, и продолжительные, вероятно, для меня:

— Мерседес взял? Жеребец! Жрет, наверное?.. Последняя модель у БМВ тоже неплохая. Как у Шпеера [91] ... Но сняли с производства. Не удивлюсь, если скоро и «Мерседес» на двигатели и моторы переведут...

Я молча кивал и тоже смотрел на свой автомобиль. Пока не понимал для чего Хорст выбежал за мной на улицу. Вряд ли, чтобы покурить и обсудить перспективы автозаводов.

Наконец Хорст оставил светский такт:

— Харди, я знаю, ты дуешься из-за вечеринки. Прости, старик! Занят был, не высунешься! Потом собирался, собирался... Сегодня, завтра. Ну знаешь, как обычно.

— Ты поэтому поддался? Примирительный жест? — спросил я.

— Я? Тебе?.. Что, так заметно?

— Более чем.

Хорст поморщил тонкий, с горбинкой нос.

— Кхе-кхе... Зато в историю ферайна ты войдешь как дважды герой! Раз, как мастер, который обыграл самого Хорста Майера. Два, потому что осадил зубодера. Честное слово, со своей Клерхен допек так, что половина ферайна близка к тому, чтобы ему глотку шарами набить и сбросить в Изар [92] . А другая половина вдобавок саму Клерхен насадить на кий и выставить у двери вместо флага!.. Ну что, мир?

Он протянул руку и посмотрел с той открытостью, как смотрел сотни раз. Улыбался, щурясь на красное заходящее солнце.

Хорст Йозеф Майер принадлежал к тем людям, которым легко дается любое дело. Вооруженный живым умом, отличной памятью, обаянием и артистичностью, он мог стать уважаемым адвокатом, как отец, или сделать карьеру в театре, пойди по стопам матери.

Думаю, многое сложилось бы в его жизни иначе, если бы не романтическая порывистость, граничащая со взбалмошностью, и мальчишеская неугомонность.

Кочуя из университета в университет, Хорст был, что называется, вечным студентом. Отметился среди либералов, монархистов, консервативных революционеров, правых и левых радикалов. В итоге собрался в монастырь, но быстро ретировался от "папистов" к евангелистам, которые оттолкнули его от христианства совершенно. Потом было увлечение

Азией, Тибетом, наконец пантеизмом, после чего Хорст взял передышку и осел в рядах группы Вандерфогель [93] .

Словом, каждый раз он с головой кидался в новое дело, быстро разочаровывался и снова искал "ориентир, ради которого стоило бы жить и без сожаления умереть".

***

— ...Старина Цвейг [94] умер. Слышал? — Хорст принес в гостиную чай и печенье. — Нет? Не удивил. Зато о Гейдрихе даже глухая собака знает. А о Цвейге…

— Цвейг — еврей…

Неосторожно отпив, я обжег язык. Хорст приложился к чашке, поморщился, бросил еще рафинад. Довольный, раскинулся в кресле, закинул ногу на ногу.

— И что? Гейдрих цыплячьим фальцетом двух слов связать не мог. А Цвейг... Сейчас-сейчас, — он зажмурился: — Требовать логики от страстно влюбленной молодой женщины — все равно, что искать солнце в глухую полночь… Тем-то и отличается истинная страсть, что к ней неприменим скальпель анализа и рассудка. Ее не вычислишь наперед, не сбалансируешь задним числом... [95] Как сказано, а? Скальпель анализа и рассудка!

Я пожал плечами. Осмотрелся.

Хорст оставался верен себе — облюбовал невзрачный двухэтажный дом на краю улицы. Первый этаж занимала обувная мастерская, верхние меблированные комнаты сдавались в наем.

Комната была небольшая, но светлая, просторная, с двумя большими окнами, за которыми покачивалась и душисто пахла цветущая липа. Огромный черный стол был завален бумагами, письмами, газетами и раскрытыми книгами. На стене висели портреты родителей и пожелтевший полуразмытый снимок: Алекс, Хорст, Кристиан и я, вместе под деревом на берегу Аммерзе. Как давно это было. А кажется, только вчера...

— Значит, теперь ты увлекся книгами, — откинувшись в кресле, я постучал по стеклу аквариума. Пестрые рыбки забавно замельтешили.

— Ну... В какой-то мере, — Хорст засмеялся, будто спросил что-то неловкое: — А что ты? Птичка напела, пошел проторенной дорогой в страшное гестапо?

— Да нет. Ничего серьезного, тем более страшного. Сижу, перебираю бумажки в административном отделе. Рутина.

— Ясно. Слушай, а правда, что гестаповцы сами дают объявления о продаже чего-нибудь запрещённого и цапают тех, кто клюнет?

— Позвони — узнаешь.

Хорст хитро заулыбался.

— Нет уж. Если не гестапо, почему тогда такой измученный? Выглядишь дерьмово, уж извини за прямоту. Не сразу и узнал. Личное кровь сосет? Жениться не собираешься? Ты же эсэсовец. До тридцати обязан осчастливить германскую девушку и Рейх потомством.

Я не ответил. Встал, прошелся по комнате. Окна выходили во внутренний двор, где гоняла в футбол ребятня. Снова тоскливо захотелось на фотокарточку, в лето двадцать второго: нырять, чинить лодку или так же побегать с мячом по траве...