Уловки любви
Шрифт:
На самом деле мне это соображение пришло в голову только что. Но чем больше я обдумывала эту мысль, тем более похожей на правду она мне казалась.
— Ой, ты все придумываешь. — Ди недоверчиво взглянула на меня.
— Правда? И некую мисс Монтес я тоже выдумала?
— Кого?
— Никого. Это не важно… — отрезала я. — Почему бы нам не пойти куда-нибудь и не выбросить «Мей» из головы хотя бы на пару часов?
— Извини. — Подруга вздохнула. — Я выжата как лимон. Но ничто не мешает тебе прогуляться.
— Одной? — Я понимала, что становлюсь занудой.
— Господи, да столько людей ищут компанию! Зайди в общую гостиную и…
— Это
— Ты хочешь сказать, что не слышала? — Ди застыла в дверях. — Никто тебе не сказал?
— А я никого и не спрашивала.
— Но ведь в отделении наверняка знали! — недоумевала приятельница. — Сестры Хуппер не было, и вообще…
— Я тебя не понимаю, — отозвалась я. — Какое отношение демонстрация имеет к отсутствию сестры Хуппер? А, поняла, она возглавляла колонну?
— Точно, — подтвердила Ди. — Ее и сестру Вильямс арестовали.
— Не может быть! За что?
— За помехи движению, за нападение на полицейского и за отказ покинуть помещение кинотеатра по требованию управляющего, — перечислила подруга. — По крайней мере, такие доводы привела полиция. Хорошая реклама.
— Хорошая? — повторила я. — Ди, ты, наверное, с ума сошла. Так чем все закончилось?
— Джордж Форд внес за них залог, но сегодня утром они должны были присутствовать в суде. Им ничего серьезного не инкриминировали, просто обязали сохранять порядок, — успокоила меня подруга. — Должно быть, судья на нашей стороне. А вот старшая сестра устроила ужасный разнос Вильямс. Бедная ведьмочка! Ну все, я ухожу. Ах да, кстати, старичок Планкетт сегодня снова попал в больницу. Он о тебе спрашивает, передает привет и все прочее.
— Мой мистер Планкетт? — улыбнулась я. — Он милашка. С чем на этот раз?
— Якобы нужно сделать новую колостомию. Не слишком умно придумано, впрочем.
— Бедный старичок, — печально вздохнула я. — По правде сказать, мне непонятно, как он так долго к нам не попадал. У него чертовски опасное новообразование. Передай ему привет и скажи, что я попробую его навестить.
— Обязательно, — пообещала приятельница и закрыла дверь.
Я осталась дома, закончила читать «Секретное оружие» и начала биографию леди Рендолф Черчилль. Фотография герцога Кински напомнила мне мистера Кершоу. Должно быть, это чудесно, подумала я, когда в твоей жизни столько любимых. Особенно в викторианскую эпоху. Сегодня, в 1970-м, мы уже не можем жить такой яркой жизнью или только я не могу?
Может быть, что-то не так со мной? Возможно, я испытываю тот самый «дефицит эмоций», по выражению Деза? Или я недостаточно взрослая для длительных отношений?
Я долго размышляла в одиночестве. Потом полежала в ванне, оделась и направилась в кофейню на другой стороне шоссе. Единственным посетителем из «Мей» кроме меня был какой-то санитар из хирургии. Он шумно и во всех подробностях поведал мне, что именно сестра Крейг сказала Мей Вильямс об аресте, а потом ушел на свидание с подружкой. Я заказала еще кофе и уселась читать о Дженни Черчилль, но никто из знакомых так и не пришел. Я пересекала сад, срезая путь по лужайке к общежитию, когда вдруг услышала знакомый голос. Это был голос Мартина.
Я остановилась и, затаив дыхание, прислушалась. Разговаривают двое, поняла я, и их голоса доносятся от каменной скамейки в живой беседке, мимо которой я как раз собираюсь пройти. Сидящие там не могли меня заметить сквозь кусты, к тому же небо над головой цвета густого индиго
было беззвездным. Я очень тихо подошла поближе и узнала обладательницу второго голоса. Это была Ди.— Нет, Мартин, дорогой, ты должен сам ей все рассказать.
Это было просто великолепно.
Когда Ди поднялась на третий этаж, дверь моей комнаты была приоткрыта. Мне удалось спокойно спросить:
— Хорошо провела вечер?
Я дала ей шанс. Но она ответила:
— Да, спасибо. А ты?
— Очень мирно, — соврала я. — Я читала о Дженни Черчилль и всех ее любовниках. Она была той еще штучкой.
— Ей повезло, — отозвалась подруга.
— Кстати, она похожа на тебя. Ты должна обязательно прочесть о ней, когда я закончу. Впрочем, не думаю, что тебе для очередного приключения нужен какой-то толчок.
— И что твои слова должны означать? — Ди остановилась и посмотрела мне прямо в глаза. — Ну?
— Ничего, — равнодушно произнесла я. — Ровным счетом ничего. Забудь о них.
Я вернулась в комнату, захлопнула дверь и с минуту прислушивалась к удаляющимся шагам подруги. По моему лицу текли слезы, и я злилась за это на саму себя.
Глава 6
Только в четверг утром я почувствовала, что значит быть членом терапевтического сообщества, в противоположность обслуживанию больных людей в обычных палатах. Поджидая остальных пациентов группы В около девяти часов утра, мы с Тони разговорились в библиотеке. Он рассказывал мне о лошадях, потому что им с Робертом разрешили в тот день на местной конюшне совершить часовую прогулку верхом.
— Ты ездишь верхом? — спросил парень. — Они могли бы согласиться на твою поездку вместе с нами.
— Я в этом сомневаюсь, — откликнулась я. — Служба здравоохранения не станет платить за подобные развлечения медсестер. К тому же у меня почти нет опыта, и я бы чувствовала себя увереннее, путешествуя на пони или осле. А вот моя подружка здорово катается (а Ди все еще моя подружка?), она просто помешана на лошадях. Интересно, в конюшнях Майора есть приличные лошади? Или одни раздолбанные старые клячи?
— Нет, они великолепны, — вдохновенно говорил собеседник. — Мне очень нравится одна пегая, но там еще есть несколько потрясающих гнедых, пара чалых, а еще чертова огромная серая лошадь, слишком крупная для всех, кроме самого Майора. Еще жеребец и…
— Чалые? — перебила я. — Клубничные чалые?
— Нет, голубые. А что?
— А как бы ты описал клубничных чалых? — заинтересовалась я. — Они все в круглых пятнах, как детский конь-качалка?
Он рассмеялся:
— На самом деле нет. Скорее это тот цвет, который ты назвала бы пестрым, описывая собаку. Перемешанные светлые и темные волоски. Рыжие и белые у клубничных, черные и белые у голубых. А что?
— Спасибо тебе огромное, — сказала я ему. — Ты здорово поднял мне настроение.
Он последовал за мной к окну, рассматривая лужайки между главными блоками больницы:
— Как мне это удалось?
— Ты не поймешь. — Я смотрела на окна восьмой палаты, где сейчас работала Ди, с откровенным чувством самодовольства.
— Но ведь мы здесь именно для этого. Понимание — это и есть цель всей проклятой групповой терапии. Нам нужно научиться общаться друг с другом… — взволнованно говорил Тони. — Научиться понимать другого человека и, следовательно, разбираться в собственных чувствах. Разве это не так? Поэтому продолжай и объясни… Хотя нет, дай мне самому угадать. Ты узнала, что кто-то другой был не прав?