Улица Ангела
Шрифт:
Она закрыла дверь и вернулась к камину. «Понго» — было ее старое, глупое, но любимое прозвище, и даже теперь, когда она сердилась на мужа, когда он превратился в толстое, рыхлое, розовое существо, чьи слабости она знала наизусть, даже сейчас, когда он сидел перед нею, красный и охрипший от виски, совсем не тот человек, за которого она мечтала когда-то выйти замуж, во сто раз менее внимательный, и нежный, и умный, и смелый, — даже теперь у нее от этого слова что-то дрогнуло внутри. Она рассердилась на себя за это. Если он воображает, что его сразу простят только потому, что он назвал ее старым ласкательным именем, то жестоко ошибается.
Она
— Да, я думаю, тебе не мешает объяснить свое поведение. Ты был в клубе?
Он кивнул и сделал нетерпеливый жест.
— Не в этом дело.
— Но если ты выдумываешь, что дела задерживают тебя поздно в Сити, а сам едешь в клуб и напиваешься, так уж по крайней мере не теряй рассудка и не показывайся людям на глаза в таком виде. А то являешься в гости и ведешь себя самым неприличным образом! Нет, Говард, это отвратительно. Ты знаешь, я в этом отношении не придирчива, как другие женщины, но всему есть предел. Мне кажется, ты в последние дни пьешь слишком много, гораздо больше, чем тебе можно. Да, да, я в этом уверена. Сегодня у Пирсонов всем было ясно, отчего ты в таком состоянии.
— Вот как? Им это было ясно? — Мистер Дэрсингем отрывисто засмеялся.
— Да, конечно.
— Нет, поверь, моя дорогая, им ничего не ясно. Ни одному из них. И даже тебе. Да, и тебе тоже.
— Ах, Говард, не говори глупостей!
— Нет, это не глупости. Видит Бог, я хотел бы, чтобы это были глупости. Ты слышала, как я просил Пирсона похлопотать насчет места? Ты, наверное, думала, что я дурачусь, да? Что это остроумная шутка?
— Остроумного я в ней ничего не вижу, но ты, кажется, воображал, что это так. Если хочешь знать, мне весь этот разговор показался довольно нелепым.
— А между тем я не шутил, Понго, — сказал он спокойно. — Я говорил вполне серьезно. Слушай. Мы совершенно разорены — я имею в виду фирму «Твигг и Дэрсингем», — мы окончательно прогорели.
— Говард, этого не может быть!
— Да, это правда. Из-за этого я задержался сегодня в конторе. А выпил я только потому, что совсем выдохся и чувствовал, что ни на что не гожусь. Мне очень жаль, что это заметили, но у меня сегодня был адский день. Голспи удрал и оставил нас…
— Но ведь ты еще на днях мне говорил, что даже если Голспи уйдет, вы от этого не пострадаете, что ты все устроишь так, чтобы можно было обойтись без него?
— Да, но этот гнусный скот меня погубил…
— Каким же образом? Не понимаю, Говард, неужели все это так страшно, как ты говоришь? Ведь фирма будет существовать, да?
Он покачал головой, по-прежнему не глядя на жену. Он был похож на большого ребенка. Она невольно наклонилась к нему.
— Расскажи мне, что случилось. Отчего ты сразу не сказал? Прости, что я тебя побранила. Я ведь не подозревала, что тут что-нибудь серьезное… Ну, говори же скорее!
Он рассказал ей всю злополучную историю.
— Неужели же этот мерзавец уехал и вы ничего, ничего не можете сделать? Смешно, право! Почему не сообщить полиции? Ведь это то же самое, что кража со взломом или мошенничество. Да, именно мошенничество. Я знала, все время чувствовала, что этот человек принесет нам несчастье! После того вечера, когда он был у нас и эта противная кокетка, его дочь, вывела меня из себя, он нас возненавидел. Я всегда чувствовала, что он тебя ненавидит. Разве я тебе не говорила, что надо от него избавиться? Ах, Говард, как глупо ты вел себя! Я больше никогда не поверю, что ты деловой человек.
Ты всегда твердил мне, что я в этих вещах ничего не смыслю, но зато в людях я разбираюсь лучше тебя — а это главное. Но что же теперь будет с нами?— Не знаю, — жалобно пробормотал мистер Дэрсингем и принялся разъяснять жене положение дел. Слушая его, она вдруг почувствовала, что окружавшие их четыре стены, стол, стулья, буфет — все, что она видела, уже больше не надежные, стойкие предметы, вросшие в их спокойное и безопасное существование, а вещи хрупкие, как стекло, неустойчивые, зыбкие, как вода. Ее воображение не остановилось на этом. Оно обежало всю квартиру, гостиную, кухню внизу, детскую, спальни и не нашло нигде ничего реального, кроме двух детей, спавших наверху, и нескольких личных вещей, давно переставших быть только вещами.
Теперь она с ужасом поняла, что нечто нелепое и невероятное, случившееся где-то далеко, на какой-то улице Ангела, может изменить всю жизнь. Их жизнь здесь, в Баркфилд-Гарденс, не только жизнь интимная, личная, но и все остальное, уборки, и стряпня, и закупки, и визиты, все — лишь слабый огонек свечи: подует ветер неизвестно откуда — и нет огонька. Она поняла, что так живут миллионы людей. Это была минута откровения.
— Что же мы будем делать? — повторила она.
— Не знаю еще, — ответил мистер Дэрсингем вяло. — Дай срок. Я не успел еще ни о чем подумать. Это свалилось на меня, как тонна кирпича, будь оно проклято! Боже, как я устал!
Беспомощность была написана на его лице, беспомощность звучала в голосе. Мозг миссис Дэрсингем начал бешено работать, и после месяцев — нет, не месяцев, а лет застоя, бездействия, притворства, праздных мечтаний, смутной неудовлетворенности, результат был просто опьяняющий.
— Ты думаешь, что мистер Пирсон устроит тебе службу в колониях?
— Нет, я на это не надеюсь.
— Но почему же? Ты еще не попросил его как следует. Он не знает, что она тебе необходима… если только она тебе и в самом деле необходима. Я в этом не убеждена.
— Он не знает, что я об этом говорил серьезно. Но когда узнает, он запоет совсем другое, вот увидишь. Я это почувствовал сегодня в его ответах. Он очень мил, пока думает, что это шутка, — добавил мистер Дэрсингем с горечью, словно лишь сейчас поняв мир и людей. — Как только он увидит, что я не шучу, у него физиономия вытянется. Пирсон — славный малый, не спорю, но он считает меня богатым, преуспевающим коммерсантом, который ни в какой службе не нуждается. Вот в чем дело.
— Я непременно должна выпить чаю, — объявила вдруг миссис Дэрсингем. — Нам надо все обсудить, — все равно, если бы я и легла, я бы глаз не сомкнула до утра. А раз мы еще долго просидим, я должна выпить чаю. Схожу вниз и все приготовлю… Нет, я сама, ты оставайся здесь. И пожалуйста, Говард, постарайся что-нибудь придумать. Подсчитай, сколько денег нам останется, — словом, все сообрази.
Когда она возвратилась с чаем, мистер Дэрсингем еще сидел в той же позе — ворох платья, брошенный на кресло.
— Слушай, я вот что думаю… — начала она почти весело. Но, взглянув на унылую фигуру у камина, поставила поднос на стол, подошла к мужу и, стоя перед ним, положила ему руки на плечи, прижала его к спинке кресла и долго смотрела на него.
— Ты меня любишь? — спросила она.
Мистера Дэрсингема такие вопросы всегда ставили в затруднительное положение, но сейчас он не отмахнулся от них с обычным мужским нетерпением или иронической снисходительностью.