Чтение онлайн

Стоя в дверях, я провожал их взглядом. Комиссар Бергман был ладно скроенный, крепкий мужчина. Его даже можно было назвать толстым. Другой рядом с ним — Ларссон — казался совсем тоненьким, гибким прутиком. Фигурами они были похожи на известную пару клоунов, обычно забавлявших публику дракой кремовыми тортами. Но эти двое были отнюдь не клоунами. Даже если они и не сказали об этом прямо, я почувствовал, что они подозревают меня в причастности к контрабанде наркотиков из Италии. На мой прямой вопрос перед их уходом они ответили уклончиво, но комиссар Бергман сказал, что они были бы благодарны, если бы я некоторое время не уезжал из дома. Возможно, они вернутся, чтобы задать мне еще кое-какие вопросы.

Но если я под подозрением, зачем они приходили? Тем

самым они меня предупредили, и я могу уничтожить улики, броситься к телефону и позвонить в Венецию. Впрочем, может, они на это и рассчитывали? Возможно, у них недостает против меня улик и они хотели заставить меня запаниковать, наделать глупостей, которые можно будет использовать против меня, забив, так сказать, в мой гроб последние гвозди? Или у них уже есть веские доказательства? По всей вероятности, это факт, что итальянцы использовали мебель Леонардо для пересылки кокаина в Стокгольм. И делалось это через мой магазин. Посылал Пичи, а продавал я. Этого я никогда не смогу отрицать. То есть саму продажу мебели. Но они не могут доказать, что я знал о происходящем и что участвовал в этом деле. Не в мою пользу, правда, было то, что я не только ходил в мастерскую Пичи в Венеции, но и посетил Анну Сансовино, которая, по всей вероятности, была под наблюдением итальянской полиции. Возможно, картина для них совершенно ясна. Андерсу нужны были деньги, чтобы финансировать свое поместье. Его старинный друг детства помогает ему. Другими соучастниками были женщина в Венеции, работающая на итальянскую мафию, и торговец мебелью. Тоже итальянец и поэтому естественный компаньон. И то, что их нет в живых, только осложняет мое положение, так как они уже не могут реабилитировать меня.

Сейчас множество полицейских ассистентов сидят в каком-нибудь центре прослушивания и ждут, когда я стану звонить своим преступным сообщникам. Может быть, и моя квартира уже напичкана подслушивающими устройствами? Правда, устанавливать их запрещено законом, но полиция, кажется, относится к этому запрету не слишком серьезно. Цель оправдывает средства. А теперь они надеются, наверное, на то, что я запаникую и выведу их на главных преступников. «Ну, что ж, добро пожаловать», — подумал я. Потом вошел в лавку и прошел в контору, включил плитку и поставил чайник. Я ничего не сделаю им на радость. Не буду говорить по телефону так, чтобы это можно было превратно истолковать и не буду совершать подозрительных поездок. Впрочем, что было бы, действуй я таким образом? Даже если бы я позвонил архиепископу, начальнику полиции или губернатору Стокгольма и рассказал бы им о контрабанде и деньгах, что тогда? Просто паника распространилась бы на самое высшее руководство.

Но их визит подсказал мне новую точку зрения на смерть Андерса. В своих прежних размышлениях я исходил из ревности и борьбы за карьеру. Теперь в них появилось нечто совсем другое и вполне конкретное. Андерса надо было убрать, потому что он стал опасен.

Настойчивый свисток чайника прервал течение моих мыслей. Мне было лень варить настоящий кофе, и я открыл банку растворимого. Это, конечно, совсем не то, но в данном случае сгодится. А если добавить немного молока, то разница будет совсем незаметная. Я положил две полнее чайные ложки темно-коричневого порошка в большую фарфоровую чашку, на которой большими четкими буквами было написано «Радио Готланд» — память о моем интервью местному радио на антикварной ярмарке в Висбю несколько лет назад.

Потом снова уселся в кресло, положил ноги на стол и стал перелистывать последний каталог одного из лондонских аукционов. Мне не стоит углубляться во всякие преступления и наказания. Андерс, возможно, просто утонул, а в деле о контрабанде я не замешан, чист, как снег, и это выражение вполне к месту, когда речь идет о контрабанде кокаина. И полиция, безусловно, это тоже понимает. Иначе они бы не пришли сюда и не стали бы столь откровенно говорить об этом. Мы все же живем в правовом государстве.

Я листал яркие страницы, с завистью читая о предстоящих аукционах, на которых будут выставлены на продажу вещи, невиданные в наших стокгольмских широтах. Не говоря уже о ценах. Скрипки Страдивари и шелково мерцающие старинные люстры. Картины Ренуара и Пикассо. Небольшие акварели моста Риальто и Большого канала. «Вот это можно было бы купить», — подумал

я. Единственное, чего не хватало для этого, так это 200 тысяч.

Разворот украшала изумительная фотография пасхального яйца Фаберже. На каждую Пасху царь Николай дарил жене и матери по яйцу, изготовленному знаменитым придворным ювелиром Карлом Фаберже, сопровождая подарок тремя поцелуями. Некоторые из этих, произведений искусства есть в Московском Кремле, другие осели у европейских и американских коллекционеров. И вот одно из них предлагается на аукцион с невероятной начальной ценой в два миллиона долларов. Яйцо предназначалось в подарок на день рождения, с портретами царя и царицы в овальной, усыпанной бриллиантами рамке. С десяток изготовленных Фаберже пасхальных яиц исчезли. Не поискать ли их в лавках Гамластана? «Впрочем, они лежат теперь не в таких гнездах, которые есть сегодня у нас», — подумал я и отложил каталог. Не все так заботились о своих сокровищах, как Форбе и подобные ему собиратели. Эмаль выставленного на аукцион знаменитого яйца была слегка повреждена. Это случилось, когда разгневанный супруг запустил им в свою дражайшую половину.

Снова звякнул колокольчик входной двери. Я неохотно поплелся в магазин. «Кто-то зашел «просто посмотреть», — подумал я, задергивая за собой драпировку двери. — Присмотреть и прицениться».

В лавке стоял Свен Лундман, длинный и худой, очки сползли на кончик носа. Он приветствовал меня почти смущенно, будто прося прощения за то, что пришел.

— Я просто проходил мимо, — сказал он, прокашливаясь и неуверенно улыбаясь, — увидел твое имя на дверях и подумал, почему бы не зайти. Раз уж я оказался здесь.

— Мне очень приятно. Ты совершенно правильно сделал. Не хочешь ли чашечку растворимого кофе с печеньем? К сожалению, это все, что могу предложить в настоящий момент.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо. Не хочу беспокоить. Хотел просто заглянуть.

«Он что-то хочет рассказать, — подумал я. — Это совершенно ясно». Свен Лундман был натянут и обеспокоен. Мне следовало помочь ему начать разговор.

— Обидно за Андерса, — сказал я. — Надо же этому случиться, и как раз тогда, когда все складывалось для него так удачно и многообещающе. Выкупил свой старый дом да и каких-либо проблем унаследовать твой пост, если я понимаю правильно, у него не было?

Лундман оценивающе взглянул на меня.

— Как бы тебе сказать, — неуверенно протянул он. — Банку он, конечно, выкупил, но вот с назначением на пост директора музея у него складывалось не так уж определенно.

— Вот как? А я думал, что тут все более-менее ясно. С его академическими заслугами и опытом работы.

— Так могло казаться, но определенные проблемы у него тут были.

— Вот как? Надо же. Я этого не знал.

— Может быть, я говорю не совсем ясно, но у Андерса были проблемы. В последнее время он был неспокоен и чем-то озабочен. Казался напряженным и нервным, словно плохо спал по ночам. Он слишком много пил и, видимо, принимал что-то еще. Иногда совсем отключался. Словом, он просто-напросто пренебрегал работой.

— Может быть, это было связано с предстоящим назначением?

— Может, это играло какую-то роль, но мне все время казалось, что тут что-то другое и более серьезное. И Андерс просил меня приехать в тот вечер в Бакку не только для того, чтобы отметить выкуп имения. Он хотел поговорить со мной.

— О чем же?

— Не знаю. Он не сказал. Заметил только, что это нечто важное. И нелегкое для него. Но разговора так и не было. Он хотел подождать до следующего дня. До утра. Но оно для него так и не наступило. Утром он был, уже мертв, — Свен Лундман замолчал.

— Ты думаешь, что это касалось Элисабет?

Он удивленно взглянул на меня, потом отрицательно покачал головой. «И ты тоже, — казалось, было написано у него на лице, — ты тоже об этом знаешь».

— Нет, — сказал он тихо. Это не имело отношения к Элисабет. Это было что-то гораздо более серьезное.

— Но и это достаточно серьезно. Прости, что я касаюсь личного, но мне казалось, что это была тайна Полишенеля.

— Ты о чем? — резко спросил он, сдвинув брови.

— Ну, о разводе, — ответил я вяло. — Об этом ведь говорили, — добавил я и про себя подумал, не слишком ли далеко я зашел и нужно ли было вообще выходить на этот скользкий лед?