Шрифт:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.
Умрешь – начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица фонарь.
А. Блок.
Стихотворение, как вступление
День морозный и тоскливый;
Ветви гнутся на ветру.
Целый мир такой счастливый,
И лишь я один грущу.
Оттого ли, что заплакан
Купол неба дождевой?
Или может, что приятен
Звук минувшего, порой?
Нет,
Оборачиваюсь вдаль,
И с прикрытым восхищеньем
Всем твержу: «Как жаль! Как жаль…»
«Счастья много не бывает», –
Вот в чем дело, милый брат.
Мне зимой не нужно мая,
Я и снегу буду рад.
И любить меня не надо,
Ведь разлюбишь, как его…
Никакой, коль, нет преграды,
Значит, нету ничего.
«Нежный», «ласковый», «хороший» –
Слишком много пустоты.
Кем являлся тебе в прошлом,
Тем мне вскоре станешь ты.
Я не твой, увы, любимый,
Как бы не было мне жаль.
Мир… – он сер, такой тоскливый,
И вокруг печаль… печаль…
К А Р Т И Н А П Е Р В А Я
ГЛАВА ПЕРВАЯ
НОЧЬ
(Мы любим не тех)
Fare thee well! and if for ever
Still for ever, fare thee well.
Byron
«Мне очень приятно, дорогая Ирина, прочесть сообщение, в котором вы интересуетесь, почему я вас игнорирую, почему больше не пишу, почему больше не желаю и не намекаю о встрече. Здесь нет никакого секрета и, тем более, тайны, – все до банального просто: вам, как и вашей подруге при первой и, кажется, последней нашей встрече своим поведением, нелепыми рассказами и неоправданной алкогольной эйфорией дал ясно понять, что все это изначально было глупостью, радостной ошибкой, приятной минутной увлеченностью.
Давайте начну сначала, и вы решите, хочу ли я уйти от ответственности за желание полюбить вас, или ответственным желаю стать за ваши беды и прочие огорчение, которые пришлось вынести вам по причине – увы! – той же. Не наше – мое знакомство с вами завязалось ровно три месяца назад. С вашей подругой Викторией, и по совместительству – моей бывшей одноклассницей – после четырех лет полного неведенья – начали, неизвестно почему, тесно общаться, хоть в школе подобного не наблюдалось, и, кажется, стали с тех пор хорошими друг для друга приятелями. После четырех лет она стала значительно красивей и женственней, чем была до этого, в школе. Она стала желанней и возможной, но только, признаться честно, не для меня. Не подумайте неправильно, дело исключительно во мне, – вовсе не в ней. Да, я всячески ее обхаживал, я всячески (по поводу, и без) делал различные комплименты, но на нее смотрел исключительно, как на друга, – ничего большего. Помнится случай, когда на пару хорошенечко набрались, и ей опасно было возвращаться домой, и тогда я отвел ее к себе. Вы можете думать о всяком (надеюсь, вы понимаете, намеки?) ведь о чем только не думают в подобном состоянии люди, слегка пригубившие, но вынужден вас огорчить, – вы ошибаетесь; вместо различных фривольностей, я уложил ее на кровать, взбил подушку, укрыл легким одеялом, и… все. Все! Верится с трудом, но это действительно так. Ничего другого не было, и быть не могло. Возможно, она на что надеялась, – не знаю, за нее говорить не приходиться, – но с ней так легко, свободно и предательски я не мог, и главное, не хотел поступать. На следующее утро, она, разумеется, ничего не помнила, и я ей ничего не сказал; ей стало стыдно за свое поведение, но вместе с этой стыдобой взросла небывалая гордость, и оправданное уважение к моей персоне, что не может меня, как человека не слишком яркой репутации, не радовать. Только тогда, и только в тот момент осознала, что из некогда распущенного и свободолюбивого мальчика, оканчивающего школу, вырос настоящий мужчина, по зубам которому все тяготы жизни и взрослые дьявольские искушения.
Я, извините, немного отвлекся, но вы должны меня простить: я специально иду по порядку и издалека, дабы быть пред вами честным, чтобы вы имели хоть малейшее представление о том, что человек, не понравившийся вам изначально, не так уж и плох, и он имеет все основания любить, и вами быть любим.
Встречаться после того случая стали мы еще чаще, и в один из таких вечеров, будучи в компании алкоголя, она заметила, что раньше подобным пристрастием к спиртному не отличался, и было время, – да-да, это не просто слова, – когда в пример ставили многим, на что я ответил: «Чем позже совершаются ошибки, тем реже таковыми они могут называться». К чему, собственно, я все это говорю, и что хочу этим сказать? Одна моя знакомая (имя Галина вряд ли вам о чем-то говорит) с таким огоньком в глазах рассказывала, как во время выпускного,
оканчивая девятый класс, на небольшую компанию девушек прикупили две бутылки водки, три бутылки вина, и неведомо сколько пива; их, – по ее собственному выражению, – абсолютно не «вставило», что они были вынуждены пойти за добавкой. Со мной, как только окончилась история, и она успела засмеяться, смеялся весь тамбур. Смеялись мы не потому, что было смешно, смеялись от всей абсурдности и наивности услышанной истории. В девятом классе с таким размахом праздновать выпускной? – увольте! В девятом классе, как только прозвенел звонок, я поспешил к себе домой, собрал вещи, и сразу в деревню. Сколько меня ожидало работы, и различных мелких, но приятных домашних хлопот. На втором только курсе университета, как сейчас помню, пригубил стаканчик отменного грузинского коньяка, после которого, – вновь повторюсь, выпил всего-навсего одну рюмочку – отходил неделю.Насколько помню, – возможно, ситуация успела измениться в лучшую сторону (этого не знаю), – наши с Викторией матеря находятся между собой в некоторой конфронтации, но это не мешает мне дочь врага моей матери величать как друга, вместе с нею гулять и, если позволяют финансы, вести близкий к богемному образ жизни, вспоминая, иногда, забавные случаи из нашего недалекого школьного прошлого. Повторюсь, родители наши не переносят друг друга, в то время, как их дети часто встречались, и подолгу гуляли, вместе весело коротая прохладные деньки. Что-то в этом есть от Шекспира, не находите?
Оставим это; перейдем теперь к самому главному, – к вам, дорогая моя Иринушка, но чтоб данное свершилось, я должен вновь обратиться к персоне Виктории. Не волнуйтесь. Пишу исключительно вам. Письмо адресовано Ирине. С Викторией мы только друзья. Между нами ничего не было, и быть не могло. Я ее любил как товарища, не больше. При последней встрече, – это случилось под конец последнего весеннего месяца, – мы вновь встретились; на этот раз не нужно было быть великим психологом, чтоб не заметить ее смены настроения, ее грусти, болезненной печали, и легкую тревожность. Она старалась улыбаться, она старалась быть веселой, но глаза не скроют того, о чем пытается сказать сердце. С безвольным глотком прохладного пива ей постоянно нужно было поглядеть в телефон. Я понимаю, если раз, второй, но ведь так продолжалось бесконечно: третий, пятый, десятый; я не сдержался, и набрался храбрости спросить, что же все-таки произошло. Никакого внимания. Тогда я быстрым движением руки выхватил устройство, и пригрозил выбросить его в ближайшую урну, если не узнаю причины тревожного состояния моего товарища. Она спокойно на меня поглядела, и тихо произнесла: «У подруги проблемы!» Я отдал телефон, и уже с ее рук увидел тот милый профиль, из-за которого обыкновенным спокойствием не мог наслаждаться на протяжении долгого времени.
Прежде чем пойти далее, должен открыть вам маленькую, но страшную тайну: если у меня с вашей подругой намечалась встреча (не свидание, повторяю еще раз), до ее приезда я старался выпить бутылочку-вторую. Я должен, как настоящий джентльмен, дать девушке фору; к приезду очаровательной мадам, решил я, должен быть веселым, и не скучным, что так свойственно моему темпераменту. Если бы я разбирался в медицине, о чем вынужден только мечтать, я постарался бы описать свое состояние языком более научным, прибегая к различным, непривычным для уха простого смертного словечкам, чтоб, как показывает практика, иметь авторитет, и вес в обществе; ведь, как известно, народ любит важных; с подобными, они ведут себя соответствующе, но, увы… Последнее время за глотку железными когтями вцепился непобедимый зверь – депрессия; что я ни делал, что бы ни пытался сделать – бессмысленно; пытался пойти даже в рукопашную – тщетно. Тогда на помощь поспешили верные и надежные друзья: звездная, но тоскливая ночь, и горький, но твердящий постоянно незыблемую истину – алкоголь. Они не излечивают, но помогают, а этого, порою, достаточно.
Друзья, телефон, алкоголь – вечные ценности, вечные проблемы…
«Проблемы у подруги», – повторила она, но я никак не мог отвести глаз от чарующего профиля, где ваши роскошные пряди, и белизна лица виднелись лишь наполовину. Уже не вырывая из рук, а попросив не маячить телефоном перед лицом, я, наконец, увидел то самое, что так давно желал увидеть. Любовь, говорят, опьяняет, действует гораздо эффективнее любого наркотического средства, но если до этого момента был слегка навеселе, то после увиденного полностью успел прийти в себя. С экрана телефона на меня глядела девушка с правильными чертами овала лица. Ее лицо было молодое, красивое, нежное, а тоненькими, белыми ручками она крутила небольшую, цвета вороньего крыла, прядь густых волос. Едва уловимо, ухоженным мизинчиком она касалась маленького носика. В придачу ко всему, подкупающие восточные уголки глаз смотрели исключительно на меня, которым я, точно отвечая еще на не поставленный вопрос, успел приятно улыбнуться. Виктория не заметила моей секундной растерянности, и, желая развеселиться, спросила: «Понравилась? познакомить?» При любом другом раскладе, и в любом другом месте, я бы не задумываясь, ответил: «Да. Конечно», и стал бы весь вечер говорить только об одном: о предмете, мне симпатичном, и приятном, желая, как можно больше из невинных фраз услышать правды, и сокровенного, но вместо этого, я лишь нечто неразборчивое промычал себе под нос, и предложил, – забыв о ваших, своих, и ее проблемах, – далее наслаждаться приятным вечером.