Туда, где фабрикуют облака
Шрифт:
Эмбер нахмурилась и собиралась что-то ответить, но вовремя взяв себя в руки, произнесла просто и скупо:
– А как же то, что я мать?
– Амплуа родителей в спектакле воспитания – лишь переоцененная декорация. Сама природа ни раз доказывала, что чужой род или даже вид вполне способен воспитать не их собственное дитя. И при этом их чадо вырастало здоровым. То бишь, род сохранен, а не это ли главное?
Пациентке ничего не оставалось, как молча кивнуть и встать. То, что последовало далее никто не ожидал увидеть: проститутка словно одичавшее животное, выпрыгнув из человеческого обличья, набросилась на доктора с когтями. Сил ей не хватило, чтобы хоть как-то серьезно навредить андройду, но
Закончилось все это так же быстро, как и началось. В кабинет вбежали несколько громил и резко оттолкнув Эмбер потащили ее к выходу. Сама проститутка смеялась и кричала во все горло:
– Твой вопрос порождает ответ! Лучше задай мне такой вопрос, чтобы он породил вопрос во мне самой!
Значения этих слов не удалось понять даже мне, потому я отнесся к этой сцене как к помутнению рассудка светлого ума. С какой бы стороны я ни посмотрел на ситуацию, но для меня Эмбер оказалась победительницей. Пожертвовав собой, она вышла из этого общества на щите – непоколебимо отстояв то, что было действительно важно для нее самой.
– Надеюсь, что более такого не повторится, – произнесла доктор Сара, обращаясь к каждому из присутствующих. Пришла в себя она очень быстро и как ни в чем не бывало уже сидела на своем месте. – Ну, а теперь на очереди Макс Хоук.
Как я уже понял, сопротивляться было бы бесполезно и глупо. Самый простой выход из любой ситуации – принять себя, каким бы ты не был. И если они хотят узнать кто ты – просто покажись им тем, кем они хотели бы тебя видеть. Не обязательно врать, если можно говорить правду, обходя щепетильные вопросы.
– Меня зовут Макс Хоук, – произнес я, когда встал. Затем поднял голову к потолку, чтобы размять шею. – И именно я совершил все те преступления, слухи о которых ходят уже не первый месяц. Позвольте встать перед вами на распятие!
7 Смит
– А мне все кажется, что люди совсем не такие, какими должны быть, – размышлял в слух Макс Хоук, пока машина мчалась по воздушному шассе, направляясь в участок. – Наверняка ранее мы не имели друг с другом ничего общего, а потому даже не пересекались. Пока однажды какой-то дурак не сказал, что красный фрукт на дереве – это долбанное яблоко. И вот все уже умеют разговаривать. Потихоньку мы создавали свободное общество. Только в итоге это не обобщало, а порождало тюрьму. Медленно, шаг за шагом. И теперь нам из нее не выбраться.
Эти мнимые идеи, минуя меня, улетали на улицу и падали в грязь, где погибали так же незаметно, как и появлялись. Почему, спросите вы? Потому, что этот дерзкий, длинный и пафосный слог постепенно подводил своего владельца к месту расправы, где должен был совершить предначертанное им правосудие. Но внезапно в самом конце, когда и тормозить было бы бесполезно, – останавливался и замирал. Потому как сознавая, где простилается черта закона – все в нем, достигнув апогея, мертвело, оставаясь незаконченным, неспособным расставить все точки над i.
И интересно, что на этот счет сознавал наш многоуважаемый Искусственный Интеллект? Если бы знал его лично, то непременно спросил: «Почему Вы позволяете этому быть? Почему не предотвращаете появление нашего человеческого Эго и закрываете глаза, когда оно уже молит вас о суровой каре? Почему не отправите на плаху того, кто своей феноменологией травит не только душу некоторого индивида, но и душу целостного общества?». Но ответ, почти наверняка, значился бы таковым: «Все в пределах погрешностей и констант». А константы,
как уже многим известно, прекрасны только в безжизненном математическом исчислении, где невозможно найти точки соприкосновения с объективной реальностью.В такие моменты начинаешь невольно осознавать, что жизнь – не более чем цирк, где кто-то жонглирует, кто-то смешит, кто-то идет по канату в надежде не упасть в порок и безумие, пока за всеми нами наблюдает публика и голословно восторгается представлением.
Машина, замедлив ход, повисла в воздухе. Внезапно на гигантском здании, располагавшемся в непосредственной близости от нас, появилась огромная голограмма нагой женщины, весело расхаживающей из стороны в сторону. Чуть ниже ее пролетали вывески с рекламой, освещая неоновым светом проходящих людей. А на светофорах проецировались голограммы с человеческий рост и подлетая, рассказывали о своих услугах, предлагая буклет с невообразимо огромной скидкой в два процента. Порою мне казалось, что я живу не среди гигантских архитектурных монументов, а среди бесконечного множества рекламы.
– А ведь эти программы возможно даже счастливее нас, – внезапно долетели до моих ушей слова Макса.
– О чем это ты?
– А разве не понятно? Каждому из нас андройды выдают смысл, но нам он не всегда импонирует или мы не всегда его понимаем. А они? – тут он указал на все эти рекламные голограммы. – Они не способны мыслить, как, например, ты или я, но они идеально выполняют требуемое с улыбкой на лице. Они не понимают, что существует жизнь, помимо той на которую их запрограммировали, от того и не нуждаются в копании среди собственных мыслей. А значит – те, кто вполне мог бы пережить нас, оказываются вынужденными существовать со стремлением к человеку, то бишь тому, кто будет задавать им цель. Но не этого ли хотим и мы сами? Иметь возможность лишь делать – быть в подчинении не у своих идей, а того, кто окажется выше?
Постепенно с неба начали падать горькие слезы затянувшегося неба, дабы оросить эту землю и омыть черствых людей от бытийных проблем и мыслей. Под нашей машиной, что располагалась не так уж близко к земле, но и не так высоко к небу, стали появляться прозрачные зонтики, по бокам оформленные разноцветными неоновыми лентами. Город расцвел и заиграл красками, когда за ним пришла тьма с надеждой поглотить все живое.
Потихоньку мы тронулись с места.
– Послушай, мне не так уж и трудно выслушивать тебя целыми сутками на пролет, говори ты хоть о людях, голограммах, андройдах… Не важно. Если только, вместе с этим, ты будешь упоминать что-то нужное и по делу.
– Согласен, если человек будет говорить только что-либо ненужное, он напрасно потратит свое время и словарный запас, – будто бы подтверждая мою мысль, произнес Макс. – Но и когда он начнет утверждать что-то нужное, плата останется неизменной.
Решившись промолчать, нас настигла недолгая пауза.
– Вижу, что ты со мной в очередной раз не согласен, но оно и немудрено. С мыслью человека будут солидарны, только когда придет анархия и люди смогут свободно выражать все, что их гложет. Только вот в этом строе уже не будет никаких мыслей и обсуждать окажется попросту нечего. Дилемма, ей-богу.
– Дело не в этом, – раздраженным и чуть дрогнувшим голосом отозвался я. – Куда важнее сейчас решить, как действовать в сложившейся ситуации! Пойми, убит человек, и у нас нету ни одной зацепки, за которую можно было бы ухватиться. А людям нужен результат и закономерная правда, которую, как ты знаешь, мы еще не придумали.
– Правда бесплодна, а значит рожденные мысли в наших умах не ее дети! – мы резко пересеклись взглядами. – Хотя, впрочем, мне стоит иногда к тебе прислушиваться. Всё-таки, взять себя в руки и искать хоть какие-то зацепки – тоже крайне важно.