Тщеславие
Шрифт:
Под крылом самолета не море тайги, а цепи гор. Лучше гор могут быть только горы. Никто не нарисует такой панорамы вздыбившейся земли. Глаз не оторвать. Тогда у него и родилась мысль пройтись по горам. Он знает куда вверх на Гиссарский хребет, до Магианской экспедиции. Оттуда - на магине в Пенджикент и через Самарканд назад самолетом. В отпуске. А пока на мосту через Сурхоб охрана проверяла их документы - все впервые прибыли сюда - от главного специалиста минздрава до него, Сергея. Их всего - четверо. Сторож позвонил, вызвал машину. "Да, не очень близко. Нет, отсюда сбежать невозможно. Через эту реку невозможно перебраться. Никакой сумашедший не полезет. Бегут?
– Конечно. Но бегут в другую сторону - знают, что по прямой дороге - пост. Но не знают, что горная дорога вокруг приводит только сюда. Сделают круг вокруг вот этой громады - это, километров десять, и появляются здесь. А мы уже их ждем... Они все никак понять не могут, как это они, миновав охрану ТАМ натыкаются на нас". Сергей думал о несчастных, на всю жизнь упрятанных за эту огромную гору и понимал, что его отлучение от кино ну детская шалость. Посмотрим.
За горой не слышно было шума ревущей реки. Было чисто и тихо. Здесь даже летом выпадали дожди и все деревья - орехи, алча, тутовник, яблоки были свежезелеными, листья не были изъедены разными вредителями. Полезный воздух. Но помогает ли он этим несчастным? Или - место выбрано для спокойствия персоналу? Здесь у всех врачей было жилье, правда, не на территории этого спецучреждения, а на выходные почти все уезжали в город. Всего ничего двести км. Уезжали в пятницу пораньше и ночью были уже дома. Вечером в воскресенье возвращались. Свой автобус. Но зимой, как он узнал, иногда не выезжают месяцами - дорога опасна и надо ехать целый день. Но это не главное, что рассказала ему Александра Ильинична. Он принял ее за сотрудницу дома. Она сидела на лавочке и читала книжку. На ней была не полосатая одежда и даже не очень старая. Он поздоровался с ней, она ответила и спросила: вас давно привезли? Он ответил, что приехал с группой из минздрава. Женщина улыбнулась: "Очередная проверка... Но у нас здесь нормально. Впрочем, вы в этом сами убедитесь". Сергей ответил: "Да, внешне у вас здесь - почти идиллия. Жаль, больные не могут рассказать о том, каково им здесь". "Почему же? Я вот больная и живу здесь уже целых шесть лет. Так что могу судить, что и как". Сергей не поверил ее словам: перед ним была интеллигентная и вполне трезво рассуждающая женщина. Она уловила его смущение и сказала: "Да вы не удивляйтесь: у меня очень странная форма помешательства: иногда я чувствую себя совсем нормальной. А потом - вдруг накатывает. Не бойтесь - это происходит не сразу. Я даже успеваю дойти до корпуса сама и попросить сделать мне успокаивающий укол". Сергей попросил разрешения присесть. Может, он узнает что-то и о себе? Ему же сказала врач на скорой: "У вас - синдром". Добавила какое-то слово, но он забыл. А вернуться потом в поликлинику было не удобно. Но его ведь не положили в клинику к Гулямову. Значит, не так страшно. А может, врач в поликлинике ошибается? Сам он лучше других знает свое состояние. Почему он иногда впадал в угрюмую задумчивость? Почему боялся заснуть без света? Почему так назойливы стали мысли об отце, когда тот умер? Ему все казалось, что отец вот-вот выйдет из другой комнаты, или окажется на кухне, или в ванной. Он прислушивался к шорохам в ночной квартире - днем этих проявлений не было пытался себя успокоить, что совсем рядом, за тонкой бетонной перегородкой пытался себя успокоить, что совсем рядом, за тонкой бетонной перегородкой находятся люди, и, странно, когда он слышал их голоса, этого непонятного страха не было. Даже когда он лежал в постели и пока за стеной скрипела кровать и неявственно были слышны любовные вздохи, он чувствовал себя нормально, даже улыбался и все хотел подсказать этим чудакам, чтобы поставили свою кровать любви к стене, которая не разделяет их с соседями. Ему даже казалось, что он - уснет - настолько был спокоен. Но тишина и темнота словно пропитывали тревогой, сон, если даже хотелось спать, улетучивался, появлялась тревожная бодрость, и, стыдно сказать, - он не выключал ночника - темнота чувство тревоги переводила в страх. Повертевшись, поприслушивавшись - иногда в доме вдруг издаст звук сервант или шифоньер. Умом он понимал, что при таких перепадах температуры ничего странного в этом нет, но иногда подходил, открывал шифоньер и потом долго ругал себя: идиот! кретин!
– ясно же, если бы в шифоньере кто-то прятался, то ясно - мокрушник, и даже ему вот переть в наглую на шифоньер, в котором этот мокрушник сидит нелепо: не успеешь открыть
– и - крышка. Его он открывал шифоньер раз за разом, и потом, когда пошли волной эти публикации и показы по телеку про барабашек, он думал, не барабашка ли у него завелась. Днем эти ночные нелепости угнетали его - он понимал; что у него не все нормально с психикой, и сейчас рассказ незнакомки про то, как на нее накатывает, его встревожил, так как у него самого более менее спокойные периоды чередовались с чередой тревожных. Он засыпал к утру и то при помощи элениума, и нередко, когда усталость уже изматывала его, он звонил какой-нибудь безотказной подруге предупреждал, что на ночь, и, отдав ей что положено, спал часов шесть-семь. Иногда девки улавливали, что с ним - что-то не так. Некоторые относили это на свой счет, некоторые - на его усталость и начинали нежить, массировать плечи, нежно мыть в ванной ну и так далее - по полной программе. Он пробовал состояние тревоги погасить бутылкой вина. Но сухого приходилось выпивать бутылки три - на это уходило время, так что водка была лучше. Стакан на грудь - и он вырубался. Только вот тяжело просыпался на внеурочный звонок и утром было заметно. А однажды он сквозь пьяный сон услышал страшный грохот в квартире. У него мурашки пошли по телу, когда он увидел на полу большую железную чашку. Но вдруг в вентиляционный люк услыхал - в ночной тиши очень четко - голос соседа: Люся! Посмотри!
– Наш Пуфик кость принес! Вот ворюга! И Сергей сразу успокоился: он жарил себе вечером мясо, и кость, с кусочками мяса, положил в чашку, чтобы утром отдать дворовому псу Женьке. Значит, Пуфик, который иногда и днем забирался к нему в лоджию по винограднику, нанес визит вежливости, и, чтобы не беспокоить хозяина, сам себя угостил. Хорошо, что не спали его хозяева - неожиданно успокоили. Теперь он хотел узнать у Александры Ильиничны что-нибудь важное о своей болезни, - а что это болезнь, он не сомневался ни на минуту. И не ждет ли его этот дурдом. Он принял ее дружелюбное предположение присесть рядом и пообщаться: "У меня здесь есть друзья и среди врачей, и среди другого персонала. Но знаете... Вся моя дружба с ними - словно с видимым концом: они все знают, что мое заболевание - неизлечимо. И знаете, Сергей Егорович. Самое страшное - год от года время между приступами становится все короче, приступы - сильнее. Сейчас я часто не могу даже вспомнить, что делала и говорила во время приступа. Я с вами так откровенна не по причине болезни. То есть не из-за слабоумия. Просто устанавливать короткие контакты, когда возможно откровение - нет времени. Вы завтра уедете? Не так ли? А общение здесь - ограничено". Сергей понял, что его собеседница - человек образованный. Он хотел спросить ее о прежней работе, но не стал этого делать: вдруг заболевание связано с конфликтом или драмой той работы и он усугубит положение своей собеседницы. Но сам он ничего скрывать не стал. "Это хорошо, что вы занимаетесь творческой работой. Здесь, между прочим, есть один кинорежиссер. Я знаю от врачей - судьба занесла его сюда случайно. Вы даже пред ставить не можете он сидел в тюрьме, правда, недолго, и оттуда попал сюда. Он - не местный. Может, вам скажет, откуда он. Да, русский. Я вас познакомлю. Он - не буйный. И много чего рассказывает просто любопытного. Познакомить?". Сергею было интересно. Кто он? Чарли Чаплин, Эйзенштейн или более новая звезда Бергман. Или Феллини. Японцем он вряд ли может быть, скажем, Куросавой. Он сказал Александре Ильиничне, что познакомится с удовольствием. Договорились, что вечером - когда у больных будет вечерняя прогулка. Александра Ильинична мягко и с юмором вводила его в мир этой лечебницы. "Вы, наверное, наслышались анекдотов о врачах, которые сами - ку-ку? Не верьте. Очень много неординарных и тонких людей. Они пытаются постичь тайны этой болезни. У меня самой, например, впечатление, что где-то в голове обмотка на нервных проводах подтачивается. И когда они "коротят", я - больной человек. И, как я думаю, обмотка приходит во все большую негодность, а потому и приступы чаще и сильнее. А сопреет совсем - мне - конец: все функции - дыхания, ритма сердца и так далее перепутаются и стоп машина". Сергея удивила такая диагностика. Он сказал: "Может, дело не в обмотке? А просто перевозбуждаются какие-то центры? И тогда - все не так мрачно: могут в любой момент появиться лекарства,
блокирующие эти возбуждения. "Ну да, ну да", - согласилась Александра Ильинична.
– Если только в этих центрах - не физиологические процессы. Какого-нибудь распада". Сергей решил говорить на равных: "Ну вот лично я часто боюсь быть дома один. Засыпаю либо после стакана водки, либо двух таблеток элениума". Он рассказал ей о свих симптомах. "И работаю нормально. Одну премию получил в журналистике, одну - в кино. Правда, республиканские, но все же..." Александра Ильинична улыбнулась и тронула его ладонь: "Премии - это хорошо. Водка - плохо. Дайте мне слово, что больше таким способом вы не будете снимать напряжение. И элениумом не злоупотребляйте. Попробуйте, еще до сна, либо выпить настойку валерьянки, либо молоко с медом. И не выключайте свет - не провоцируйте себя. Когда психика уже вздыблена, ее успокоить гораздо сложнее. У вас, дружок, уж поверьте моему горькому опыту - обычная фобия - боязнь темноты и замкнутого пространства. Попробуйте в этом состоянии выйти погулять на улицу - вы убедитесь, что страх тут же пройдет". Но Сергею и не нужно было проводить такой эксперимент: много раз он возвращался от какой-нибудь подруги в такой час и ходил по таким закоулкам - страха никогда не было. Только если вдруг навстречу кто-то шел, тем более не один, он внимательно следил за их действиями - важно было, чтобы не ударили ножом - от кулака любителя он не упадет, да и успеет уйти от удара. Он помнит, как шел с хлопушки через железнодорожные линии и его с матом остановил, надо думать, местный авторитет. Авторитет был не очень пьян, но понял, что чужак приходил сюда до бабы, хотя на этот раз все было совсем не так: не очень красивую девушку не нашлось провожатого из компании и он вовремя сориентировался, предложил Вере проводить ее. И - только. Она была студенткой филфака и жила с мамой - папой и можно было точно сказать, что еще не знала мужчин. И вот этот амбал. Сергею не хотелось повторять обычные в таких случаях слова: амбал из десяти слов только одно: ТЫ сказал на русском языке, остальное был блатной жаргон. Он схватил Сергея за ворот куртки, примериваясь (поугрожав предварительно) куда бы врезать. Сергей точно ударил его в подбородок и авторитет лег между рельсами. Сергей пошел по шпалам, но потом вернулся: вдруг не очнется до поезда? Поднял амбал, оттащил в сторону: "Будь осторожен амбал уже начинал открывать глаза (тут ходят поезда. "И, усадив на венок шпал между путями, пошагал домой. Будет урок дураку. Александра Ильинична спросила его просто: "Вы - не женаты?". Он ответил, что нет. Она не стала уточнять, по какой причине он не женат - здоровье ли или другая причина) ну, тут уж дудки: даже душевнобольной он ни слова не скажет о Земме, не скажет, как иные прелестницы согласны были ноги мыть и пить воду, но он даже представить не мог ни одну из них в роли своей жены, хотя некоторые, на его глазах, выходили замуж, рожали детей и, судя по всему, были неплохими женами. Собеседница сказала: "Двух советов для одного человека - уже много. Но все же: если можете - женитесь. Живой человек в доме заставить вас забыть о своей фобии. А иначе... Кто знает, чем все это может обернуться...".
Вечером она познакомила его с вежливым и обходительным Павлом Анатольевичем. Он вежливо склонил голову при рукопожатии - словно царский гвардейский офицер при знакомстве, и, после того, как села Александра Ильинична, предложил Сергею, указывая рукой на скамейку (только по белой перчатки в руке не хватает, отметил Сергей) "Прошу Вас". Александра Ильинична с интересом слушала их разговор. Павел Анатольевич рассуждал вполне здраво и Сергей не сразу скумекал, в чем эта сдвинутость проявляется? Все вопросы - здравые. Ответы - логичные. Говорил Павел Анатольевич как настоящий мэтр - раздумчиво и не торопясь (сколько ему?
– пятьдесят пять или больше? Тут - свежий воздух, мешки таскать не надо. Так что вид выставочный). Он говорил основательно: "На вашей студии кроме Бориса никого не знаю). Это - Кимягаров - догадался Сергей. У него самого с ним были только: здравствуйте - досвиданья": он же - не Дорман. И Бенсон Ариевичу ребята быстро перевели ему на русский его Бориса Алексеевича - Сергей был совершенно не нужен. У них была своя шайка по грабежу великого Фирдоуси. Сергей был уверен, что студент первого курса ВГИКа снимает вполне сносный фильм по любому достану великого поэта. Если даже не будет никакого действия, а актеры в костюмах будут читать упругие от мысли эпические строки. Ну что ж: в стае пираний тоже нужно знать свой маневр). Потом коснулись проблем московского кино. Сергей решил подыгрывать настолько, насколько можно. Андрей хотел на главную роль в "Ивановом детстве" взять другого актера. Мы смотрели пробы и я сказал ему: Андрюша! Лучше Коли Бурляева эту роль никто не исполнит! И - молодец - послушался. "А Андрон думал, что балерина не справится с драматической ролью, что будут пересуды. А Наташа оказалась такой талантливой драматической актрисой!". И продолжал: "Вы, наверное, не знаете, молодой человек, что Сеня Долгидзе сначала хотел в главной роли в фильме "Ватима" снимать обще5признанного красавца Отара Коберидзе. Но я уговорил его снять в главной роли другого Отара Мегвинетухуцеси. Сеня не хотел его брать - Мегвинетухуцеси еще нигде ни разу не снимался. Но я сказал: "Семен! Мой Отар на восемь лет моложе. Поверь сам Коста Хетагуров был бы за этот выбор! Коберидзе уже далеко за тридцать зритель не поверит в то, что это - молодой влюбленный! Конечно, помогло мне убедить его и то, что тогда в прессе впервые осмелились критиковать актрис, в шестьдесят пять, игравших Нину Заречную. Но потом враги взяли свое. Отар не снимался в кино более десяти лет, пока на одной вечеринке я не сказал Абуладзе: "Тенгиз! Ты же - смелый человек! Грузинское и советское кино много теряет, что такой актер как Мегвинетухуцеси не снимается в кино. И он послушал меня - взял его в картину "Мольба". И что же?
– сразу приз Всесоюзного кинофестиваля! А как я уговаривал Эмиля взять на картину "Красные поляны" совсем юную девочку - Свету Фомичеву. Это теперь она известная как Светлана Тома. Сколько наград она принесла - и, поверьте, еще принесет, - Эмилю!" Сергей поинтересовался, не удавалось ли его собеседнику повлиять на рождение звезд мирового кино. К своему удивлению, Павел Анатольевич легко уловил иронию и сказал: "Вот вы иронизируете, молодой человек! Но что было - то было! Когда Хрущев снял железный занавес и мы, советские кинематографисты, получили возможность выезжать за рубеж, у нас в Париже была встреча с Роже Вадимом. Я на приеме сразу заприметил чудную девушку - фигурка - богини. Но главное даже не в фигурке. Я сказал Вадиму, что готов выставить ящик коньяка, что эта девушка в первой же роли покорит мир. Мы заспорили. И что же? Только ради принципа он взял эту девушку на роль в свой фильм "И бог создал женщину...". Как она сыграла, как она сыграла! Потом Вадим брал ее на другие роли".
– И, наклонившись к Сергею, сказал загаорщецки: "Он даже на ней потом женился! "Вы не догадались, о ком я говорю?
– Конечно, мой друг!
– Это - Брижит Бардо!".
– "А как же ящик коньяка?
– спросил Сергей". За Вадимом, мой друг, за Вадимом. Вот поеду в Париж - там и погуляем. Кстати, у вас нет возможности вырваться в Париж? Могли бы согласовать график. Нет, не думайте - я все понимаю - мне нужно чуточку подлечиться - и все дороги открыты. У меня друзей в мире кино огромное количество, и многие мне лично даже очень обязаны. Тот же Ермаш без меня не смог бы сделать своей карьеры. Но это так, к слову".
Сергей не был специалистом по психам, но его этот мир и тревожил, и притягивал: он все старался разобраться в самом себе: как это могло быть, что он, не верящий ни в черта, ни в бога, ни в птичий грай. Испытывал по ночам жуткую тревогу, казалось, что как только он уснет, явится кто-то из умерших, утонувший еще в третьем классе Петька или неожиданно (в двадцать семь лет!) умерший от инфаркта талантливый математик Руслан. А несколько лет назад, когда неожиданно от сердечного приступа умер в горах в командировке их сотрудник Веня, он в день похорон вообще пошел ночевать к Роберту сказал, что дома ему сегодня очень тоскливо. Роберт и его жена Полина тактично и без разных расспросов разместили его, а утром, когда он умывался, Полина заботливо бросила ему, чтобы он слышал через двери: "Сергей Георгиевич! Твое полотенце -с желтой полоской. А зубная щетка - зеленая. Это - китайская. Очень хорошая!". Он было, пытался отбрыкаться от щетки, но Полина сказала, что она купила их в свое время целый блок - и самим хватит на сто лет, и для гостей, если кто заночует. "Я отдала тогда за них - не поверишь - целых восемнадцать рублей - в коробке было тридцать штук. Так что не переживай - их еще надолго хватит". Но щетки мелькнули - как птицы в облаках. А его, зеленая, пронзила тучи и вдруг превратилась в стреловидное тело суперистребителя - "И-165", разрывающего грозу, тучи и самого рождавшего гром. У американцев таких машин пока не было. А Александра Ильинична сказала Сергею: "Вот видите, какие странные формы помешательства могут быть. Ведь все говорит логично. Он тут мне рассказывал, кто что любит из братьев Шенгелая, что Эльдар, мол, любит бывать на пленэре что Шукшин очень волнуется на съемках собственных фильмов, что один лауреат-разлауреат поменял постаревшую жену на молодую парикмахершу ну и так далее. Все убедительно. Как понимаете, один человек не может бывать и там и сям, дружить сразу и с Толомушем Океевым и Мехелайтисом, и, главное, всем им помогать и всех направлять. Если бы не эта география с биографией, вряд ли сразу и сообразишь, что перед тобой - маньяк. Да, да!
– маньяк! Но вот что его сорвало в этот штопор? Что? О себе я знаю почти все. А вот его понять не могу. Врачи такой информацией с больными не делятся. Может, вам удастся открыть секрет?". Сергей уже серьезно относился к советам Александры Ильиничны. Тем более, что за обедом главврач казал: "Видите?
– Некоторых больных до приступа можно считать вполне нормальными людьми. Вот та же Александра Ильинична. Абсолютна нормальна до приступа. С ней можно говорить на любые темы". Сергей поинтересовался, кем была Александра Ильинична до болезни. Главврач ответил: "Вы не поверите, но она - тоже врач. Только весьма узкой специализации: эпидемиолог".
– "Но что послужило причиной ее заболевания?".
– "Это для нас и не понятно. У нее - очень хорошая семья. По линии отца и матери - никто не страдал душевными расстройствами. Муж, он кстати, тоже врач -эпидемиолог, работает на кафедре в мединституте, навещает ее не реже одного раза в месяц. Он, между прочим, выдвинул неслыханную в наших кругах гипотезу ее заболевания: укус какого-то вида клеща. И объясняет, что яд этого клеща имеет период полураспада что-то наподобие стронция. Он даже вывел график выброса очередных доз в мозг. И знаете - его расчеты находят практическое подтверждение. Можно было бы принять на веру, если бы точно такие же характеристики не носили другие подобные заболевания". Сергей поинтересовался, как долго живут такие больные. Главврач улыбнулся улыбкой философа: "Не переживайте - до ста лет никто не живет. Нарушение деятельности центральной нервной системы - слишком серьезное дело...".
– "И даже те, кто находится все время как бы в стабильном состоянии? Ну как наш Павел Анатольевич. Так сказать, состояние ремиссии". Сергей поинтересовался, что привело сюда Павла Анатольевича, откуда у него эти познания из мира кинематографа. Главврача вдруг ошарашил Сергей: "Как вам ни покажется странным, многих кинодеятелей он действительно знает. Ну, естественно, что-то домысливает. Но - заметьте: с папой Римским он про кино не говорил и не подсказывал, кто из епископов годится на ту или иную роль. Понимает. Вы хотите знать, как он к нам попал? Это очень просто. Павел Анатольевич работал в Госкино СССР. В издательской группе. Младшим редактором. Это - сто сорок рублей. По московским меркам - крохи. Я смотрел его дело. У него - кинотехникум после неполной средней школы. Ситуация тупиковая. Его взяли в Госкино как лучшего пропагандиста кино. Вот он там и сидел - с пятьдесят третьего года. Ни назад, ни вперед. Вот и развился у него синдром маленького человека. Ведь на службе он был одним из Акакий Акакиевичей. Сколько раз его шпыняли, унижали, не замечали, отталкивали в сторону как просто не нужный предмет... Сергей спросил: "Вы думаете, это и вызвало его болезнь?".
– "Не думаю, а знаю точно. Его мания - своеобразное отрицание униженности в жизни. Жаль, конечно, человека. Но дело - не в Павле Анатольевиче... Посмотрим шире. Есть ли у цивилизации пути снятия напряжения у людей, задвинутых не в нишу, нет, - в узкую щель бытия. Изо дня в день автобус (троллейбус, трамвай или метро - какая разница!) - контора - опять транспорт, дом, бедность. И - никаких перспектив. На работе для любого он предмет для выражения презрения. Даже уборщица - выше. Чуть что - бросит, уйдет. Этим - уходить некуда. Павел Анатольевич жил у жены, в однокомнатной квартире. Развелись. Он оказался на квартире. Вот тут его сопротивления не выдержали. Лежал в Кащенко. Потом вроде наступила длительная ремиссия. Уехал к сестре сюда. Маленькая пенсия. Безделье. Обострение. И вот - он у нас... Вот так...". Сергей понял, что хотя главный ни слова не сказал о социализме и пути решения противоречий в нем, было понятно, что такие противоречия будут ликвидированы ой как не скоро. И Сергей подумал: вот если бы он попал сюда в те времена, когда работал в молодежной газете. Уж если вокруг статьи "Дом шофера - кабина" было столько явного и тайного, но напиши ни о том, что приводит человека в иное состояние, вряд ли кто решил бы дать такой материал. А ведь такому, как Павел Анатольевич, очень хотелось быть человеком. Значимым. Но в эту значимость пути у него не было. Оставался мир фантазии. Потом он стал его реальностью. Сергей на мгновение задумался и даже увидел заголовок этой небывало смелой статьи: "Хочется быть человеком". Можно было бы дописать - а не Акакием Акакиевичем, но кто же допустит параллели между проклятым царизмом и сияющим социализмом? Но все же.. Только желание статьи человеком увело Павла Анатольевича в другой мир? Почему его мир все время пересекается только с именами знаменитостей? Неужели понятие человек связано только с известностью? Так сказать, с воспарением над другими? Неужели в сути драмы этого небольшого редактора из Госкино лежит все то же тщеславие? Неужели оно главный двигатель человеческой инициативы? Тогда - грош цена этому прогрессу, всей этой мишуре, всем званиям и лауреатствам. Они - только способ возвыситься над другими? Возможность показать свою необычность? Точнее, свою небыдлость. А остальные, выходит быдло? И как интересно закукливаются в сою псевдозначимость и подразумеваемую гениальность, на худой конец - талантливость все его бывшие, совсем недавние коллеги по кино. Здесь это было куда более явно, чем в молодежной газете, где проявление гениальности или суперталантливости было отложено на потом, на время работы в большой газете, в издании книг, и, конечно, романа - газета же дает такое знание жизни! Почти каждый помнил совет классика не задерживаться долго в газете, а то, мол, язык станет серым заштампованным. Читал ли этот классик того же Хемингуэя, где расписные красоты русской прозы прошлого века просто неведомы? От классиков прозы его стремительно рвануло в мир поэзии, мелькнула фраза "как делать стихи", отозвалась болью, непонятной ошибкой, заблуждением, вообще непостижимостью нужно ли ЭТО в вообще кому-нибудь? Поэзия умирает - эта строка, или рассуждение известного поэта не успокаивали: может, она и умирает в том смысле, как собирался творить он, как писал его кумир. Как писал тот же Липкинд. Но песни, песни! Разве творцы народных песен мечтали о славе, о гонорарах, о званиях и премиях, виллах в Перелкино или на берегу Черного моря? Наверное, поэзия существует сама по себе, и счастлив тот, кто зафиксирует ее из ничего, из эфира - в нужные строчки и придаст ей нужную мелодию. Существует ли точно так же кино? Плывет вот такой образный кусок параллельной действительности, пока какой-нибудь Бергман или Феллини не увидит его, не возьмет и не зафиксирует. Но в этом случает вряд ли это делается бескорыстно. Правда, есть случаи, когда человек, это чувство, нет, дар, из неорганизованной материи вытащить что-то, считает божественным, не принадлежащим тебе и не берет за это деньги. Ну та же американская певица Джоан Боэз. Миллионы могла бы иметь. А поет - бесплатно. Говорит, за песни грех брать деньги. И Мириам Макеба? Какие деньги сулили ей в штатах!
– нет, говорит, буду петь для родного народа, пусть и без денег. Как любое творчество стало товаром? Как переломало души людей? А как те, от кого зависит положение ЭТИХ, около искусства, ведут себя жестко и просто по хамски. Словно этим желанием поломать, унизить каждого устанавливают селекционную решетку при пути - наверх - к деньгам и славе. Он помнит просто поразившую его картину в Госкино, куда они приехали с шефом решать вопросы поставки в республику разного кинооборудования. Он стоял в коридоре и курил, как и несколько клерков - до туалета отлучаться, по правилам здешних игр, видимо, было нельзя. В подавляющем человека высотой и длиной коридоре время от времени появлялись человеки с бумаги или без оных, открывали неторопливо - в солидной конторе все должно делаться солидно!
– неимоверной величины двери, каких у них, в провинции не было даже в совмине, и входили в них нет не осторожно, не трусливо, а аккуратно, и Сергей понял, что такой стиль хождения по коридорам (здесь никто не побежит и не пойдет вразвалочку: у бюрократии есть свой ритм и стиль. И вдруг он увидел - в комитете по кино настоящее кино!
– откуда-то сбоку из дверей вышли два могущественных зубра. Сергей успел заметить, что они совершенно не смотрели по сторонам - их не интересовало, идет ли кто навстречу, или нет. Близко кто стоит к стене, торопливо гася сигарету или нет, Сергей заметил
Сергею не хотелось уличать Павла Анатольевича в том, что он выдумал свой мир. Но какой смысл?
– Ему ведь объяснили причину этого бзика. Открыть для себя какие6-то тайны? Зачем? Хотя... Если подумать - просто слушать Павла Анатольевича - станет очень быстро скучно. Может, попытаться вжиться в его ситуацию или представить параллельный сюжет с рассказанным его кинематографическим товарищем? Или задать ему другие вопросы? Не о знаменитостях. А совсем о другом. Вечером Сергей извинился перед Александрой Ильиничной, сказал, что он хочет побродить по парку с Павлом Анатольевичем и поговорить с ним.
Павел Анатольевич с воодушевление рассказывал ему, как снимался "Сорок первый", как Чухрай спрашивал его, правильно ли он сделал, что на главную роль пригласил Извицкую, или рассказывал, как снималась знаменитая сцена в фильме "На семи ветрах с Ларисой Лужиной, и как он ушел со съемочной площадки, чтобы не смущать Лорочку. Сергей слушал и ждал случая, как перевести разговор на другое". Павел Анатольевич! А вот те, кто управляет кино (он не мог же его выдать, что главврач рассказал ему всю историю великого деятеля мирового кинематографа) - они ведь наверняка бывали на съемочных площадках - как они себя ведут?". Павел Анатольевич, не меняя интонации, продолжал: "Ну да, ну да! Очень часто. Вот иду один раз я по коридору (наверное, забрел туда, где был я - подумал Сергей), и вижу начальника отдела производства. Ну, думаю, сейчас спросит, приготовил ли я тут Павел Анатольевич на мгновение задумался - новая роль требовала другого объяснения - предложения об оплате зарубежных артистов в картине Бондарчука. Я бросился к себе за бумагами... Знаете - нужные не всегда под руками...". Потом Павел Анатольевич рассказывал что-то о бумагах - правдивый вымышленный рассказ. Сергей сразу представил себе всю картину - словно на широкоформатном экране: вот испуганный Павел Анатольевич метнулся в свой аппендикс - не оглядываясь, не останавливаясь, почти зажмурясь - не узнал ли его начальник управления, как, мобилизовав все свои душевные силенки, вошел как ни в чем не бывало в свою комнату, где сидели еще три или четыре клерка его уровня, или чуть выше, или - чуть ниже - какая вобщем разница! Сергей уже не слышал вершителя судеб современного кинематографа, а уже был им, уже садился за стол и начал перекладывать с места на место различные буклеты, разные журналы - "Советский экран", польский "Фильм", "Искусство кино", но поскольку страх еще не отпустил его, он не мог заниматься бумагами, а рассматривал картинки, и вот уже он говорит с Беатрис Тышкевич (или Барбарой Брыльской?
– но, в принципе, какая разница - обе что надо!), вот он уже советует Эльдару в задуманный им фильм взять лучше Барбару, поскольку ее красота не столь царственна, как у Беатрис, и Эльдар благодарит, говорит, что подумает, и, вероятнее всего, когда сценарий будет утвержден, он пошлет приглашение именно Барбаре. Сергей чувствовал, что картинки в журнале отвлекают его от встречи с кумиром, пусть и не на бронзовом коне, но налитым бюрократической мощью государства и что смять его - т-фу!
– плевое дело! А как надо держаться с начальством, если тебе нужна квартира и ты стоишь на очереди! Вылетел с работы - на новом месте новая очередь на пятнадцать лет. А это уже за пределами пенсионного возраста! Сергей даже передернулся от этих мыслей, подумал, каково человечку все время жить в таком напряге, если он только за эту, сжатую в сотые доли секунды ситуацию, пережил и страх, и унижение, и безысходность. И как от этого спастись? Бедный Гулямов! Вот почему он с любым на этом "Шашлыкфильме" здоровался первым прижимал руку к сердцу и спрашивал,как здоровье, семья и все прочее. Ему, никогда раньше не работавшему в местном или смешанном коллективе все это было в диковинку, но сейчас диковинка открывала свой иной, зловещий смысл. Сергей вылез из шкуры Павла Анатольевича и задал тому вопрос как раз по теме, о которой только что рассуждал его спутник. "Павел Анатольевич! А вот с иностранных съемок трудно вам было получить, ну, скажем, те же доллары?".
– "Да зачем советскому человеку доллары?".
– "Как, зачем? В той же "Березке" такие товары можно отхватить. Джинсы, например". (Сергей повеселел внутри: хорош будет этот в джинсах!), но Павел Анатольевич не уловил ничего плохого и ответил просто: "Что вы, Сергей Егорович! В Комитете не принято ходить в джинсах. А валюта... Даже Бондарчуку за фильм "Ватерлоо" ее не дали: сказали: разве вам не хватает на жизнь? Или вы, советский режиссер, хотите стать миллионером? Это же против нашей морали!".
– "Не знаю, не знаю, - решил подначить идеолога кино Сергей.
– С долларами такую красотку можно снять у метрополя!".
– "Да зачем же Бондарчуку красотки - у него жена - лучше любой красотки!". И Сергей подумал: "Несчастный человек, давший советы несметному числу актеров и режиссеров, можно сказать, двигавший мировой кинопроцесс, даже не подумал, что красотку можно снять и ему, а не только Бондарчуку. Но какая там красотка - жены не было у Павла Анатольевича. Может, и была на ранней советско-романтической юности, да потом ушла от тупика, однообразия, бесперспективности. Вот так. Гармоничное общество - не за горами. В отличие от коммунизма на армянский манер.
Сергей на второй день, пока комиссия копалась в документах - ему никто не предлагал этой работы по двум причинам: он мало что понимал в такой специфической области медицины, а потом должность помощника самого министра не позволяла кому бы то ни было давать ему поручения (и он, найдя удочки у работников больницы, пошел к реке ловить форель. До ворот было не так уж и близко. Дорога огибала вздыбленную массу земли со скалами, называемою здесь горой, потом, за кустами, вдруг появлялся шлагбаум. Был он установлен в таком месте, что обойти его было нельзя: с одной стороны крутая гора, с другой - сама река. Правда, по берегу, если идти в окружную, можно прийти в больницу. Но больные вряд ли знали эти топографические тонкости. У шлагбаума два дежурных внимательно всматривались в него до тех пор, пока он не сказал: "Не бойтесь, я - не псих. Я - из комиссии. Скажите лучше, где тут приличный клев. Он расположился на берегу реки, там, где уже не было никакой дороги, однако та, что идет вокруг горы из больницы, была выше по течению. Он не помнит, сколько времени он просидел у реки - клевало размеренно, втягивая и затягивая процесс. И вдруг он услышал шум. Оглянулся. По речной дороге к шлагбауму подходили двое больных, и, к изумлению Сергея, одним из них была Александра Ильинична. Очень быстро подъехала из больницы машина и санитары стали их сажать в просторный фургон - не было никаких смирительных халатов, сопротивления или какого-то насилия со стороны санитаров. Больные словно понимали свою вину и свою безысходность. Уже почти скрывшись в дверях, Александра Ильинична увидела Сергея и вдруг крикнула ему: "Не смотрите! Не смотрите сюда!
– Я не хочу, чтобы Вы видали меня такую!". Сергей понял крик к человечности и отвернулся, спустился на пару шагов к реке, чтобы не видеть, как "уазик" увезет жаждавших свободы". Как ни крути, - подумал Сергей, - но у безумных, хоть по кругу, хоть напрямую конец пути упирается в шлагбаум.
Эта поездка в лечебницу для душевнобольных подвигла Сергея на несколько совершенно конкретных шагов. Самое первое - он решил, по совету Александры Ильиничны, испытать себя ночью в полном одиночестве, но не в городе, а в горах - ведь в городе смутный настрой души может сбить проезжающий автомобиль, от которого веет спокойствием нормальной жизни, одинокий прохожий, зажегшейся свет в окне и силуэт в нем, особенно женский, как правило, в такое время суток теплый и домашний, лай собаки или еще какой-нибудь городской звук. Он подготовил свое ружье, всю правую часть патронташа заполнил картечью, левую - крупной дробью. Он не раз бывал в горах с компаниями, но сегодня решил идти один. Собственно начиналось в конце недели. Как часто бывает, шеф улетел в Москву, оставив ему доработать кое-какие бумаги. Сергей забрал их домой и в три дня все подготовил для машинки. Утром в четверг он отдал секретарше бумаги и уехал на вертолетную площадку санавиации возле республиканской больницы. Он уже бывал здесь и сделал шефу ряд ценных предложений, чем явно обрадовал министра. Знал бы тот, что для Сергея авиация - близкое и родное дело, и что простой врач в жизни не заметит, Сергей ухватил сразу и отразил в справке. Теперь он сидел в диспетчерской и ждал, когда будет вызов в нужном ему направлении. Наконец, рация подала сигналы: "Анзоб, Анзоб! Срочный вылет! На руднике - авария, есть пострадавшие!". Уже через пять минут вертолет шел над Варзобским ущельем, а Сергей прикидывал, как он выйдет в Анзобе, пройдет по хребту до вечера в направлении Магианской экспедиции, проведет где-нибудь у снеговой линии ночь, всю пятницу будет идти вниз по Гиссарскому хребту. Немного тяжело дышать в вертолете. И потом, в горах. И когда он шел вверх, и когда вниз, а может - стоял на месте. Где-то отмечалось, что дыхание несвободное. Раньше никогда не было...
Как быстро проплыл противоположный склон хребта! Наверное, он прошел от Анзоба километров восемь. Может, десять? Уже кончался редкий лес, вдоль ручья то там, то сям толпились небольшими группами кустарники. Вдоль по тропе он увидел, наверное, последний орешник на пути наверх. Под ним, расстелив румол, старый таджик совершал намаз. Сергей помнит, как он сел на камень, ружье специально опустил рядом - вроде и не его. Он знал, что старик-горец боковым зрением увидел его, а может, и услышал. Может, услышал, когда он еще выходил из Анзоба. Или даже из вертолета. Сергей шутил над собой и стариком, зная, что встреча с настоящим горцем, старым человеком, ничего кроме доброго впечатления, не принесет: верующий человек не скажет другому недоброго слова, тем более - не совершит дурного поступка. Горец, худощавый и выбеленный чистыми верами и ясным солнцем, встал, свернул румол. Умылся. Посидел еще минут пять глядя на воду, на кусты, на горы. Сергей подошел к нему и поздоровался, как того требовал обычай: "Ассалом-алейкум!".
– "Ва алейкум ассалом!" - приветливо отвели старик. Сергей не знал, говорит ли старик по-русски и потому спросил "Додо! Шумо забони руси фамеди?" Фамедам", - ответил старик.
– Я ведь служил в армии и на фронте три года был. Даже по-немецки немножко знаю". Сергей улыбнулся: "Куда вы идете, додо. Рядом кишлаков нет. Вы, наверное, из Барфи?". Старик удивился, чир Сергей знает их маленький кишлак в пазухе гор - Снежный. Зимой у них насыпало снегу - несколько метров. Но если была тихая погода, вертолет прилетал спокойно площадка была большая и жители вытаптывали круг для взлета и посадки. Старик ответил: "В Душанбе". Сергея удивил ответ: у старика, кроме румола, в котором, наверное, была небольшая сумма денег и палки, ничего не было. Идти просто так в город - отсюда, а точнее от его кишлака - верных сто километров по горам и не везти на осле, скажем, орехи для продажи или фисташки... Может, старику надо попасть к врачам? Тогда было бы замечательно, если бы они встретились несколько часов назад в Анзобе. Сергей посадил бы его в вертолет. Написал бы записку главврачу республиканской больницы. Но ответ старика просто поразил его: "Тамошо". Вот они два странных странника: один идет в город просто посмотреть мир, другой идет в горы, чтобы найти полное одиночество. А старик сказал: "Вы не обижайтесь, что я молился. Извините". Сергей успокоил старика: "Да что вы! У меня дома и дедушки, и бабушки, и даже мама - верующие. Я их даже на пасху в церковь вожу. Ну, чтобы хулиганы не обидели или еще что..." - а сам подумал, какая странность, что старик-таджик просит у него прощения, что молился. Что это - обычная деликатность или подспудное уважение силы народа, установившего здесь новую власть, у которой другие кумиры, другие ценности? И Сергей добавил: "Я потому и остановился вдали, чтобы дать вам закончить намаз". Старик кивнул головой: понимаю, мол, и благодарю. А Сергей, чтобы скрасить разговор, спросил его: "Где вы воевали, додо?". Старик махнул рукой: "Много где! Санчала - Сталинград. Там меня ранило. В Куйбишев три месяс госпитал лежим. Потом - Второй Беларусский фронт. Еще один раз ранит - на нога. Госпитал лежим всего два неделя. Потом - Первый украинский фронт. До Берлин ходи. Больше ранит не будет".
– "У вас есть награды, - спросил он старика. "Четыреста грамм". Сергей не понял: "Чего - четыреста?".
– "Все медаль и орден. Даже немножко больше. Гиря нету". Сергей знал, что те, кто на передовой, наград получали мало. Разве что летчики. А тут - четыреста граммов. "Кем вы воевали, додо?".
– "Противотанковой ружье".
– "И много танков подбили?".
– "Ну, точно считать трудно. Дургие тоже стрелять будет. Но одиннадцать уштук - точно моя". Сергей понял, цену четыремстам граммов орденов и медалей. Сергей спросил: "Есть ли поблизости звери - волки, медведи, дикообразы, барсы, наконец. "Барс - очень далеко. Один-два ходит туда-сюда с Помир". Сергей прикинул: "выходил путь в триста-четыреста километров. Старик продолжал: "Медведь - мало. Волк - мало. Лиса мало. Все стреляй люди. Раньше много все был. Теперь нету". Поблагодарив старика за беседу, Сергей пошел вверх по реке - до ночлега еще надо пройти километров десять.
Он выбрал место на исходе леса- тот остался внизу метрах в ста. Под скалой нависшей карнизом над поляной и полукружьем обнимавшем ее, он решил переночевать. Видно было, что этим местом часто пользовались чабаны: камни убраны, место утоптано. Отара - вся на виду. Со стороны леса ее всегда перекрывают собаки. И хотя старик успокоил его насчет зверья, он не бросал ружья в свих походах за сушняком. Ему повезло: он заметил давно упавшее дерево арчи. Ветки этого могучего дерева уже легко ломались. Он наносил целый ворох и в последний раз приволок две толстых ветки, которые сами по себе могли гореть долго. Он разгрузил рюкзак, достал спальник, термос с чаем. Устроился и осмотрел окрестности. Усмехнулся: по всем банальным описаниям ночь в горах должна была буквально свалиться на голову, но смеркалось так же, как и в долине. Или это жители равнин замечали разницу? А величина природы? Сергей спокойно смотрел на выдавленные когда-то из земли эти каменные породы, на редкие леса, которые появились здесь, наверное, миллионы и миллионы лет спустя после катаклизмов. Бездушные творения природы по случайным чертежам не трогали его. Он еще раз отметил, как люди привыкли жить в привычных и зачастую ложных представлениях. Он давно заметил, что бегущие по небу облака никак не привлекают его внимания. Это не то, что в детстве - когда часами не отрываешь глаз от удивительных картин на небе, особенно красивых в весенних кучевых облаках, когда из драконов вдруг появлялись верблюды, из верблюдов - сказочные богатыри, диковинные птицы и много чего еще. Сто лет он не рассматривал тени от домов и машин, и, бывая в горах, уже не выбирал со дна камушки, сверкавшие под водой удивительными цветами. Может, все, чем мы живем, только отзвук детства, его впечатлений? И те, кто торжественно говорит что-то о красотах природы - только претворяется, что эти впечатления его - сегодняшние, а не тех времен, когда он еще либо ездил верхом на папиных плечах, либо только слез с низ? Он продумал все на предстоящую ночь: удобно расположил ветки, чтобы не вставая поддерживать костер, а внизу оставили несколько очень толстых веток - гореть будут часа по два и столько же еще держать жар - можно будет часа четыре спать спокойно: через костер не пройдет ни одна тварь. Отроги хребтов наливались чернотой, принимая все более условный ге6ометрический рисунок. Из леса внизу доносились звуки разных птиц, и потом, когда они угомонились, запел соловей. Скажи кому-нибудь, что здесь, на Гиссарском хребте, есть соловьи, не поверят. Знают, что в Курске они есть. Ну ладно - еще один из наших мифов, в огромном лоне которых мы несемся по бытию. Костерок то скрывал совсем очертания гор, то, унявшись, открывал, Сергей курил, глядя на огонь. В нем не гнездился тот страх, который по ночам одолевал дома, когда казалось, что кто-то есть на кухне, в шифоньере, или, что смешнее всего под кроватью - он нередко даже поднимал руку, хотя знал, что там - никого нет. Было ведь - было!
– он заглядывал под кровать, когда выдавались совершенно тревожные ночи. Нет, он не мог сказать, что был абсолютно спокоен. Настороженность, которая неизбежна в горах, жила в нем. Но это было не чувство страха. Наверное, вот так же охотник в тайге идет без страха, но весь - собранный, готовый пустить в дело оружие. Удивительно, как успокаивает ружье рядом, заряженное каречью. Патронташ он положил в рюкзак: появись даже медведь - после первого же выстрела зверь удерет - уже все живое знает про доброту и беспощадность человека. Да, в детстве, когда они жгли на улицах костры, или большие, в пионерском лагере, он любил смотреть во внутрь жара - там вспыхивали огненные чертоги, раскалялись до светло-малинового цвета стены и троны, вспыхивали и гасли невиданные фейерверки. Очерствели. Сергей не хотел додумывать, в каком мире теперь живет человек, и он лично, что и где сломалось, виной ли тому искусственный мир цивилизации, электричество, радио, телевидение, кино, поезда и самолеты, танки и атомное оружие, швейные машинки и парфюмерные фабрики. И все проявления - не привычные, а каждое таит загадку, особенность и, если разобраться - ведет в тупик. Ну вот только эти последние десять дней. Дурдом - совсем не такой, как в анекдотах, и сознание врачей не сплетено в единый поток с сознанием их пациентов, как представляется в анекдотах. И больные какой мир! Ну почему ту же Александру Ильиничну не держать дома, и не делать ей укол, когда наплывает ЭТО. Она даже чувствует переходный период. Вот, уже полусоображая пошла "на волю", не понимая, что выхода нет. Но сознание еще сумело сохранить понимание меду нормой и не нормой, иначе она не крикнула бы ему: "Я не хочу, чтобы вы видели меня такой!". А старик в наградами? Почему после всех военных походов, подбитых танков, госпиталей он вдруг вернулся к богу? Казалось бы, жестокий мир должен был поколебать саму мысль о наличии бога. Ведь Хайям еще тысячу лет назад воскликнул: "Мы - твои созданья. И коль мы хороши, ломаешь нас зачем?". И почему старика нет обычной гордости за награды: мол, две Гвардии, один - Отечественной войны, один - Боевого Красного Знамени, медали за Сталинград, за Вену, за Берлин, за победу... У него какой-то свой взгляд на ценность награду? И их вес - настоящий вес - в количествах граммов? Ведь действительно: легко представить, как увесиста эта горсть орденов и медалей в руках, если в ней более четырехсот граммов! Может, человек, сталкиваясь с этими новыми явлениями для него, плывет? Психика не выдерживает непонятных взаимосвязей? Наверное, это так. Хотя, видимо, не только это... Но если загонят тебя, как Глуямова или Павла Анатольевича на всю жизнь в клеточку из ста двадцати-стасорока рублей, да еще вечной униженностью перед шишками... Нет, точно мы построим светлое будущее. И контуры его - вон они - совсем недалеки. С дурдомами. Бутылкой. Петлей. Или пачкой седуксена - не все ли равно.