Тридцать девятый день
Шрифт:
Несколько лет назад. Тот же осенний вечер, только тёплый и домашний. Дмитрий, только что пришедший с работы, снял пиджак, выглядел усталым, но спокойно счастливым.
Марина сидела за столом, что-то рисовала в блокноте, очередные зарисовки, которые ей казались слишком простыми, чтобы кому-то показывать.
— Что рисуешь? — спросил он, подходя сзади.
— Ничего особенного, — чуть смутилась Марина, закрывая рисунок ладонью. — Просто ерунда.
— Можно посмотреть? — он говорил спокойно, как всегда, без нажима.
Она показала ему страницу, там были нарисованы два силуэта на фоне длинной
— Ты ведь знаешь, что ты для меня самая родная? — спросил он почти шёпотом.
Марина посмотрела на него удивлённо, чуть растерянно.
— Знаю, — ответила она тихо, опустив глаза.
Он положил на стол маленькую коробочку, не банальный красный футляр, а скромную коробочку перевязанной лентой.
— Я не умею делать красиво, — сказал Дмитрий, улыбнувшись, — но мне хочется, чтобы ты всегда была рядом.
Она открыла коробочку, внутри лежало тонкое золотое кольцо с круглым камнем.
— Ты выйдешь за меня? — спросил он просто, честно, как будто для него важна только её реакция.
Марина не сразу смогла что-то сказать, но по её улыбке, по тому, как заблестели глаза, он понял, да, она согласна.
— Конечно, Дима… Конечно.
Они долго сидели за столом, держась за руки, не говоря ни слова. В тот вечер казалось, что впереди у них только тепло, только свет, только самые простые радости.
В зале кто-то громко рассмеялся, хлопнули дверцы шкафа, Татьяна Игоревна что-то настойчиво объясняла очередному гостю, Марина вернулась в реальность с лёгкой тоской, ощущая, как размывается грань между тем, что было, и тем, что осталось. Она всё ещё держала в руке бокал с водой и не спешила возвращаться в разговоры, где её присутствие было лишь частью обязательного сценария.
Вечер опустился на дом, уставшие гости постепенно расходились, унося с собой корзинки с угощениями, зябко кутаясь в шарфы и шепча друг другу последние пожелания здоровья. На пороге всё чаще звучали “спасибо за приём” и “держитесь”, но в воздухе уже витало облегчение, праздник официальной скорби окончен.
Когда последний автомобиль скрылся за поворотом аллеи, в доме воцарилась усталая тишина. На кухне негромко переговаривались прислуга, собирая посуду и накрывая оставшиеся блюда плёнкой. В гостиной семья, наконец, оказалась наедине.
Борис Владимирович устроился в кресле с газетой, одним глазом следя за тем, чтобы никто не нарушал его покой. Ольга Николаевна сидела на краю дивана, сжимая платок в руке. Александр прислонился к подоконнику, взгляд его был затуманен. Татьяна Игоревна перебирала салфетки и напоминала себе, что завтра обязательно позвонит двум новым знакомым.
— Вот и всё, — вздохнула Ольга Николаевна, промокая глаза краешком платка. — Как быстро всё проходит. Как будто только вчера мой мальчик вернулся из института, такой уверенный, умный…
Она тихо всхлипнула и, словно сама себя уговаривая, заговорила чуть громче:
— Все сегодня такие слова говорили… И правда ведь, он был не просто хороший сын. Он был нашей опорой, наше будущее. Никогда не подводил, всегда был примером для Александра…
Она бросила долгий взгляд на младшего сына, в котором сквозило не только горе, но и немой
упрёк, даже не вопрос — почти обида на жизнь: почему всё сложилось не так?Борис Владимирович пробурчал что-то про сильных людей и про то, что “жизнь есть жизнь, ничего не попишешь”, но глаза его оставались сухими.
Марина слушала все эти слова вполуха, будто находилась в другой комнате — или даже в другом времени. Перед глазами встала та ночь, когда всё изменилось.
Поздний вечер опустился на дом, уставшие гости постепенно расходились, унося с собой корзинки с угощениями, зябко кутаясь в шарфы и шепча друг другу последние пожелания здоровья. На пороге всё чаще звучали “спасибо за приём” и “держитесь”, но в воздухе уже витало облегчение: праздник официальной скорби окончен.
Когда последний автомобиль скрылся за поворотом аллеи, в доме воцарилась усталая тишина. На кухне негромко переговаривались прислуга, собирая посуду и накрывая оставшиеся блюда плёнкой. В гостиной семья, наконец, оказалась наедине.
Борис Владимирович устроился в кресле с газетой, одним глазом следя за тем, чтобы никто не нарушал его покой. Ольга Николаевна сидела на краю дивана, сжимая платок в руке. Александр прислонился к подоконнику, взгляд его был затуманен. Татьяна Игоревна перебирала салфетки и напоминала себе, что завтра обязательно позвонит двум новым знакомым.
— Вот и всё, — вздохнула Ольга Николаевна, промокая глаза краешком платка. — Как быстро всё проходит. Как будто только вчера мой мальчик вернулся из института — такой уверенный, умный…— Она тихо всхлипнула и, словно сама себя уговаривая, заговорила чуть громче. — Все сегодня такие слова говорили… И правда ведь, он был не просто хороший сын. Он был наша опора, наше будущее. Никогда не подводил, всегда был примером для Александра…— Она бросила долгий взгляд на младшего сына, в котором сквозило не только горе, но и немой упрёк, даже не вопрос, почти обида на жизнь, почему всё сложилось не так?
Борис Владимирович пробурчал что-то про сильных людей и про то, что “жизнь есть жизнь, ничего не попишешь”, но глаза его оставались сухими. Марина слушала все эти слова вполуха, будто находилась в другой комнате или даже в другом времени. Перед глазами встала та ночь, когда всё изменилось.
…Телефон зазвонил среди ночи, неожиданно, режуще, как будто кто-то ударил по нерву.
Марина стояла на кухне, листала старые счета и выцветшие записки, пытаясь заглушить пустоту в доме. Часы показывали далеко за полночь. Дмитрий не звонил, не писал, и в этот вечер она даже не ждала его, слишком часто он задерживался.
Звонок вонзился прямо в виски. Она дрожащей рукой сняла трубку.
— Да?
Голос был чужой, строгий, почти безжизненный.
— Это больница №16. Вы жена Дмитрия Борисовича?
— Да…
Она услышала, как у неё перехватило дыхание.
— Ваш муж попал в серьёзную аварию. Он в реанимации. Состояние критическое.
Затем последовали короткие инструкции, куда ехать, с кем говорить. Марина кивала в трубку, ничего не понимая. Она не помнила, как вызвала такси, как накинула на плечи первое попавшееся пальто. Всё тело действовало само, как в бреду. На улице моросил холодный дождь, каждое пятно света казалось особенно жестоким, каждый встречный человек чужим.