Тодор из табора Борко
Шрифт:
– Есть,- молвила Приблуда - Там,- и указала на его правый кулак.
Застонав от боли, Борко разжал пальцы впервые с похорон жены, и увидал в ладони не ком гробовой земли, а горбушку ячменного хлеба, посыпанного горной грубой солью из польских солеварен.
Не сводя глаз с грудей Приблуды, Борко протянул ей колдовское снедево, приказал:
– Ешь.
Приблуда пала на корточки и ела, собирая крохи, как птица. Приблизилась и благодарно поцеловала Борко прямо в чашу ладони. Бычьей кровью налились руки лаутара.
Ожило ремесло. Хорошее дело.
Большой Борко
Приблуда примяла спиной вереск и закрыла глаза.
Поднял Борко с молитвой по одному все восемь ее медленных подолов. Белые колени надвое развел, прорезной колоколец женского места увидел.
Лег плашмя, поцеловал в лицо, сделал ей кровь.
На рассвете он привел ее в табор, разбил кувшин с разбавленным сиротским молоком у костра и сказал сыновьям:
– Это ваша мать. Она с нами поедет к Горькому морю. Голода больше не будет.
Мужчины сняли замки с ящиков для инструментов - будет ремесло, будут деньги, будут деньги, будет хлеб, будет хлеб - будут силы, будем странствовать по дорогам - джал а дром, как прадеды говорили.
И будет нам всем в конце концов Горькое Море.
Женщины забросили косоплетки, ходили простоволосы, прятали от сглаза первенцев, низали обереги из бузины и зубцов чеснока и судачили:
– Приблуда накличет недолю. Прясть не умеет, дурной корень с добрым одной рукой берет, босиком пляшет в сумерках, псы к ней ластятся, наши псы не простые - остроухие, чужаков кусали до последней крови, а по ней тоскуют, а без нее - бесятся.
Никто не услышал женщин.
Скоро все заметили, что Приблуда носит в себе. Большой лаутар Борко слушал смуглое чрево Приблуды, говорил шести черноголовым сыновьям:
– Слышите, седьмой стучится! Отворяйте ворота.
– У нас заперто. Все дома, отец - тайком говорили завистливые сыновья.
Приспело Приблуде время родить. Она саморучно сплела можжевеловый шалаш в лесу и ушла ожидать.
Старухи были с ней, как полагается. Старухи подкладывали в постоянный костер-нодью ветки бересклета, конский волос и сушеную рябину, чтобы родины отворились легко.
Приблуда рожала стоя, как все женщины ром. В кулаке держала фисташковые четки и ключ без двери. Улыбаясь сквозь муку, она поймала первенца в подол и стеклянным ножом перерезала пуповину.
Старухи обмыли младенца ключевой водой, взятой из ведра, в котором кузнец охлаждал подковы и, завернув его в небеленый холст, вынесли отцу.
– Гляди какой!
Ничего не сказал отец, раз всего взглянул на последыша, вошел в можжевеловый шалаш, и хлестнул Приблуду конской нагайкой по красивому лицу:
– Зачем родила рыжего, потаскуха меченая? Не бывало у нас в роду рыжих - отец мой, дед, прадед, отец прадеда - все черные. И сама ты ворона. Будь ты проклята, ведьма, а с тобой - твой ребенок, твой ячменный хлеб и красный вереск.
И ударил ее ногой в левую грудь. И ударил ее ногой в живот.
Упала Приблуда под сапоги Борко и кровью облилась по бедрам. Всего раз назвала сына: “Тодор”.
И не захотела больше дышать на такой земле, где рожаниц мужчины в утробу бьют.Вышел Борко из шалаша, отер голенище сапога листом папоротника и спросил старух:
– Что отродье?
– Живет. Дышит.
– сказали старухи.
Борко занес руку. Стороной рыскал вихорь по лесным склонам, ржали стреноженные жеребцы, стрижи над ржаным полем кресты выжгли. Ждал младенец удара.
Борко опустил руку, сжалился.
– Пусть дышит Тодор.
Закричал новорожденный Тодор из табора Борко, так закричал, что журавли поднялись ворохом крыл в жар-солнце, червонные чащобы с каменистых откосов волнами ухнули, красная румынская вишенья-черешня почернела в монастырских садах.
В полночь простоволосые старухи понесли мертвую Приблуду на рушниках в буковину на холме.
Положили ей в рот фисташковые четки, а под каждую ладонь - по сорочьему яйцу, чтобы вампиры не высосали мертвое молоко из ее грудей. Забросали лицо перегноем и валежником.
Долголикий Бог глядел на злое из развилки дикой двуглавой яблони, плакал, да помалкивал.
Новорожденного отнесли в царское вардо, кинули жребий на кормилиц, приходили таборные бабы, поневоле кормили Тодора.
Пусть дышит Тодор.
Большой Борко черствым словом запретил сыновьям и сродникам поминать имя Приблуды. Легкий зарок - никто в таборе ее имени не ведал.
Встали вечером, повозки в гурт кругом сбили, натаскали хвороста.
Собрались мужчины, кресала вынули - нет искры. Так-сяк бились - впустую. Бросились бабы с черепками по деревням окрест - просить уголька у оседлых. Оседлые поделились огнем, понесли бабы угольки в скудели, только подошли к табору - погасло.
До утра бились, а как заря умылась - смекнули: огонь оставил нас навсегда.
Трубку не раскурить, чаю не вскипятить к обеду, гадючий укус не пришпарить каленым ножом, подкову не поправить, муравленный узор на деке сербской скрипки не выжечь.
Повстречали лаутары табор цыган - блидарей,
– Гей, блидари - плотники и резчики, древесные мастера, дайте огня лаутарам - крикнул Борко.
– Нет у нас больше огня, - отвечали блидари - Ни к чему рубанки и сверла. Огонь умер.
Повстречали лаутары табор цыган - чобатори.
– Гей, чобатори, сапожники, обувные подковщики - крикнул Борко - дайте огня лаутарам!
– Нет у нас больше огня - отвечали чобатори - не на чем сварить клей, сморщилась обувная кожа, дратва отсырела. Огонь умер.
Повстречали лаутары табор цыган - гилабари.
– Гей, гилабари, лабахи и песельники, мы ль вам скрипки не ладили, мы ль вам струны не строили, дайте огня лаутарам!
– крикнул Борко.
– Нет у нас больше огня, - отвечали гилабари - мы дойны - опевания позабыли, струны лопнули, скрипки треснули. Огонь умер.
И местери лакатуши - слесари по замкам, которые смерть не размыкает, и косторари - лудильщики - котляры, и салахори - каменщики и зодчие, сами, как каменья тесаные, и ватраши - садовники и дурманные медовары, и мануши - медвежьи вожаки, потешные обманщики; все отвечали на клич Борко: