Чтение онлайн

Ковальски.

«Твою же мать… Говорил тебе держаться остальных».

У парня нет пол-лица, но узнать его несложно, ведь я видел его каждый гребаный день.

Лицо похоже на бурое месиво из крови и мяса, куски плоти торчат рваными краями, а вокруг растекается огромная красная лужа, в которой виднеются розоватые ошметки мозга и костей. Один уцелевший глаз смотрит в потолок, но даже там вижу испуг – последнюю эмоцию, отпечатавшуюся в сознании Ковальски.

Позади слышен топот. Вскакиваю с винтовкой наперевес. В дверях появляется Майерс. Он бегло осматривает помещение.

– Теперь

телочку Ковальски точно кто-нибудь выебет? – сально ухмыляется он, глядя на тело товарища.

– Завали ебальник, Майерс, – злобно одергиваю его.

Сослуживец ничего не отвечает, только искривляет губы в мерзкой улыбке и уходит прочь.

Я наклоняюсь обратно к Ковальски, снимаю защитную перчатку и закрываю ему веко на единственном уцелевшем глазу, проведя онемевшими от стрельбы пальцами вниз.

Все, что получит его девушка и родители – цинковый гроб, который даже нельзя будет вскрыть, чтобы попрощаться.

– Люц! – зовет меня кто-то из коридора. – Погляди.

Иду на голос, попутно оглядываясь вокруг. Дом завален заготовками под взрывчатку: провода, бруски тротила, оружие – боеКейт точно не чай тут пили.

В коридоре останавливаюсь посередине прохода, присвистнув зрелищу. Весь главный вход буквально нашпигован взрывчаткой. Действуй мы по плану полковника – остались бы фаршем на стенах, так и не приступив к операции.

Моя самоуверенность вновь сыграла мне на руку.

Я делаю паузу в рассказе, пока женщина в возрасте с седыми волосами, собранными в аккуратную прическу, и крупных очках, сидящая напротив меня, делает себе пометки в записях. В тишине слышен только стук метронома, стоящего на ее рабочем столе. Ужасно раздражающая вещь. Зачем ее только используют?

– Когда операция была закончена, мы взяли языка. Он рассказал о том, что их группировка готовила серию терактов, – продолжаю после паузы, женщина поднимает глаза от записей ко мне. – В частности этот парень должен был исполнять роль смертника. Его собирались перебросить в крупный город, где он собрал бы взрывчатку так, как его научили, и привел ее в действие. Знаете где? – выжидательно молчу. Лицо женщины ничего не выражает. – В торговом центре, в игровой зоне для детей.

Ее бровь едва заметно дергается.

– Значит вы спасли граждан своей страны? – спокойно спрашивает она.

– Точно. Возможно ваших детей, – киваю в ответ.

– Мои дети уже взрослые, – абсолютно ровным тоном отвечает психолог.

– Значит внуков, – губы женщины едва заметно дрогнули на мой ответ. Задел за живое. – Люди такие эгоисты. Воюют за равноправие, свободу и жизнь для всех и каждого. Но стоит встать вопросу ребром – моя жизнь или моих близких против чужой, – говорю я и указываю сначала на себя, а затем на мою собеседницу, – и выбор становится очевиден, – скалюсь в злорадной улыбке. Никто не любит подобные темы. – Чужая жизнь резко теряет позиции своей ценности, падая на самое дно нашей морали.

Беру со столика рядом с креслом стакан воды и делаю глоток. В горле совсем пересохло после моего длительного рассказа. Кабинет обставлен дорогущей мебелью на заказ из редких пород дерева. Все расставлено четко по своим местам, словно по линейке, как в армии. Любовь к порядку похвальна.

В воздухе висит сладковатый запах духов доктора, пропитавший собой каждый предмет в этой комнате.

– Насколько гибка человеческая мораль, – прерываю воцарившуюся между нами тишину. – Убивающий за свою страну – герой, достойный награды. Убивающий просто так – конченый урод. Где грань между ними? Когда убийство становится оправданным? – посещают меня философские вопросы.

– Вас терзает чувство вины? – более заинтересовано вопрошает женщина.

– Нет. Я выполнял приказ, – не лгу, действительно так считая.

– Вам приказали убивать детей?

«Вот сучка».

– Мне приказали зачистить территорию врага, – снова отпиваю из стакана и ставлю его на столик, стекло цокает о дерево. – Не моя вина, что один из них оказался подростком.

– Окончательное решение принимали вы, – продолжает настаивать на своей линии моя собеседница. – Возможно все же, в глубине души, вы вините себя? Думаете, что могло быть иначе.

«У нее там список провокационных вопросов на листочке?»

– Как иначе? – немного зло и нервно спрашиваю в ответ. – Моя жизнь против его, – указываю на себя, а затем в сторону, обозначая воображаемого врага. – На размышления доля секунды. Любой человек в здравом уме выберет свою задницу, она ближе к телу, – ухмыляюсь мимолетной реакции на ругательное слово. – Я сделал выбор. К тому же у него было оружие, из которого он собирался выстрелить. Мы были на равных.

– Тогда почему вы об этом рассказываете, если не терзаетесь виной?

– Вы точно психолог? – скалюсь, запрокидывая голову назад, на подголовник мягкого кожаного кресла, стискивая пальцами обивку, скрипящую в тишине.

– Мы обсуждаем истоки вашей любви к агрессии. Военный опыт – один из них, – она делает себе пометки с отстраненным лицом.

«Интересно, ей правда похрен? Или это такая психологическая фишка?»

– Может я всегда таким был? – пожимаю плечами, отводя глаза от лица женщины под потолок. – Армия только вывернула наружу мое истинное нутро?

– Не исключено, – легким кивком сопровождает свои слова психолог. – Именно поэтому вы здесь, – она отводит руку с ручкой в сторону, обозначая свой кабинет.

– Я здесь потому, что моя девушка считает любовь к агрессивному сексу патологией.

Я выпрямляю голову резко, до простреливающей боли в шее.

На лице женщины не дрогнул ни один мускул.

– Если такая практика устраивает обоих и не нарушает рамки закона – это нормально, – произносит она успокаивающим тоном.

– Она так не считает, как видите, – слегка раздражаюсь, ловя себя на ощущении какой-то ненормальности.

– Вы рассказывали ей о войне? – ведет беседу в нужное русло моя собеседница. – Подробности. О своей награде, за что вам ее дали.

– Нет, конечно, – кривлюсь на вопрос с очевидным ответом.

– Между вами нет доверия? – спрашивает женщина, опять делая свои гребаные пометочки.

– Есть, – утвердительно отвечаю я, хотя внутри что-то екает, намекая на обратное. – Просто у каждого человека существуют скелеты в шкафу, которые лучше не показывать близким, – замолкаю, фокусируясь на жутко раздражающем метрономе на столе. – Она не поймет меня.