Тёплая птица
Шрифт:
Я - следом, думая о своих всполохах. Островцев противен мне; противны обе его женщины, его работа и вообще весь его мир. Мир мелкий, мертвый… Все эти люди – Андрей, Галя, Анюта, Смолов, Невзоров - мертвецы, но они умерли задолго до Дня Гнева. И все-таки мне интересно...
Я хмыкнул, вспомнив, как Невзоров избил Андрюшку.
– Ты чего? – обернулась Марина.
– Да так, вспомнил кое-что.
В зеленых глазах сверкнуло любопытство.
– А я думала, ты не видишь всполохов.
– Теперь вижу.
– Расскажи.
– Да что там
Марина пожала плечами.
– Твое дело.
В самом деле, почему бы не поделиться с ней своими всполохами? Дело давнее, дело темное…
Я ускорил шаг и, догнав девушку, пошел рядом.
– В общем, это связано с Обнинском. Всполохи говорят, что когда-то я там работал…
Она слушала, не перебивая.
Когда я закончил свой рассказ (почему-то выключив из него Анюту), пошел снег. Сквозь снежинки я смотрел на Марину: что она скажет? Но девушка шла молча, время от времени стирая с лица мокрый снег.
– Надо искать убежище, - сказал я, взглянув на небо.
– Андрей, а ведь там была еще одна женщина.
Я вздрогнул.
– Признайся.
Марина схватила меня за рукав куртки.
– Да, была, - признался я. – Как ты узнала?
Марина засмеялась.
– Это секрет. Она хорошая была?
– Хорошая?
– Ну, добрая, красивая?
– Нет, не хорошая.
Зеленые глаза обдали холодком.
– Андрюшке твоему нравилась.
– Так Андрюшка - это не я.
Она отпустила мой рукав.
Солнце, зашторенное метелью, казалось блеклым пятном и все сильнее вытягивалось вдоль горизонта. Мало-помалу оно начало краснеть. Стрелки вряд ли простят нам угон вертушки, но пока можно не волноваться: погоня в такую погоду невозможна.
Одно плохо: снег мокро всхлипывает под подошвами, и на нем остаются синеватые следы. Две цепочки следов.
Что-то давненько не видать игроков… С одной стороны, это хорошо - махать заточкой кому охота; с другой – странно. Нет игроков, нет стрелков, нет тварей. А кто есть?
Джунгли приучают к тому, что жизнь - это всего лишь бег от смерти. Рано или поздно к нему привыкаешь и забываешь о том, что бежишь. Ноги-руки крепки, котелок варит – удрал, обманул, выиграл - прожил день. Нет – ну что ж…
Однако путешествие с Мариной не казалось мне бегом. Это – путь к цели. Какой цели? Не знаю… И Марина, конечно, не знает.
Губы пересохли – на ходу я схватил снега, пожевал. Холодные струйки побежали по горлу.
Я совсем не чувствовал усталости. Не верилось, что не так давно рухнул наземь с двадцатиметровой высоты.
Подумалось: а скольких игроков я обыграл? Не меньше сотни - это точно. Хотя однажды сам оказался на волоске от проигрыша. Это было у Восточной балки, где я наткнулся на игрока, свежевавшего тушу детеныша твари. Я был голоден, и туша должна была стать моей. Однако здесь нашла коса на камень: игрок с виду был жидким, а на деле оказался сноровистым и быстрым. Он полосовал меня по рукам, груди. Я не смог нанести даже пустяковой раны. Помню, как я упал, истекая кровью, на снег. Он придавил мою грудь коленом, приблизил заточку к шее. Помню его желтоватые глаза. Я ждал, слушая гомон Джунглей, прощаясь
с Теплой Птицей, но он вдруг отпустил меня и, закинув на плечо тушу, побрел прочь.Почему этот игрок пошел наперекор Джунглям? Быть может, решил, что со мной расправятся твари? Не знаю. Но я запомнил каждую морщинку на желтом обветренном лице.
Черная туча медведем ворочалась в небе. Светлая кайма на верхушках деревьев стремительно истончалась.
– Андрей, посмотри.
Марина указала в сторону леса, где возвышалось нечто темное.
Джунгли окружили большой бревенчатый дом со всех сторон, сжимая, будто пытались его задушить: кое-где на стенах - широкие трещины. На крыше – березка. Окна блестят осколками оплавленного стекла.
– Дача, - сказала Марина.
– Что?
– Дача, говорю. Бывшие отдыхали здесь, сажали цветы.
– Знаю, - пробормотал я, отыскивая вход. Ясно, что лучшего убежища нам не найти.
Дверь дачи сохранилась и даже была заперта. Я навалился плечом и упал вперед, вызвав сдержанный смех Марины. Из дома пахнуло затхлостью.
В сумраке я увидел довольно широкий холл, дверные проемы. Ступая по хлипкому полу, вошел в одну из комнат. Ржавый холодильник, плита; шаткий стол, шкаф, белеющий посудой: видимо, кухня. Марина пошарила на полке и радостно ойкнула. Из ее кулака вырос язычок огня, осветивший лицо: нашла зажигалку.
– Молодец, - обрадовался я.
В другой комнате – широкой, не меньше двадцати шагов - распавшийся диван, камин, прелое тряпье. Еще – какой-то черный покосившийся предмет.
-Ого, пианино, - воскликнула Марина.
Она открыла черную крышку, под которой белели клавиши.
–Эту комнату бывшие называли – гостиная. Здесь они принимали гостей. Играли на пианино.
Марина опустила руки на клавиши. Раздался грохот и скрежет.
Я поспешил заткнуть уши.
– Те, кто умел, играли, - сконфузилась девушка, закрывая крышку.– А еще -смотрели телевизор.
Она взмахнула рукой, и я разглядел на стене за пылью и паутиной тонкий прямоугольник.
-А если не было гостей, они все равно садились…
Марина порывисто села на диван, закряхтевший, застонавший.
– Включали телевизор и смотрели.
– Что смотрели?
– Все. Как классно, должно быть… Огонь горит в камине…
Марина, подперев голову руками, сделала вид, что смотрит телевизор – черный и пустой, как лесная яма.
– И что, все бывшие жили в больших домах?
– Не мешай.
– Кончай дурачиться, - разозлился я.
Она поднялась:
– Ты скучный, Андрей.
– Зато я не преклоняюсь перед бывшими.
– А я что преклоняюсь, что ли?
Я не ответил, разглядывая комнату: чудно как-то, ей Богу! Люди жили, принимали гостей, играли на пианино, может быть, танцевали, или как там это называлось… Ели, наверное, не крыс. Задумывались ли о том, что может с ними произойти не через сорок – пятьдесят лет, а здесь и сейчас, сию секунду? Нет, конечно, не задумывались… А смерть могучим дыханием высадила окна, вытравила души, сожгла тела – никто и не понял, что случилось.