Теория игр
Шрифт:
– Как интересно! Значит, восемнадцатилетней девчонке голову морочить НЕподло! Обманывать свою жену, к слову сказать, святую женщину - НЕподло! А сделать все это достоянием гласности - подло! Интересно...
В о л ь д е м а р:
– Ты всегда завидовал мне!
Я:
– Я завидовал тебе? Да ты - просто дурак! Мне это директорское кресло, если хочешь знать, как собаке пятая нога. Меня возмущает другое. Как такое ничтожество как ты может вообще на что-то претендовать, и как другие до сих пор не понимали, какое ты ничтожество. Ты думаешь, я забыл, что ты мне сказал тогда в лифте. Я спросил
И н г а (начинает шмыгать носом).
Я (зло):
– Поплачь, поплачь - Кутька высерет калач...
...посреди коридора стоит Инга.
– Как ты мог?
– говорит она и убегает.
Я иду по улице. Никогда не думал, что буду один. Когда-то у меня была мать. Жив был отец. Мы ехали в трамвае, а в кинотеатре "Пионер" шел фильм "Ты не сирота". На афише так и было написано: "ТЫ НЕ СИРОТА".
Потом их не стало. Сначала отца, потом матери...
В школе мне нравилась одна девочка. Два раза я провожал ее домой. А однажды даже позвонил ей в дверь. Не знаю, почему. Я убегал вниз по лестнице и слышал, как дверь распахнулась и кто-то вышел на площадку...
Потом она мне разонравилась. Или мне показалось, что она мне разонравилась...
(А может быть мне просто нравилось, как она страдает, видя, что я делаю вид, будто она мне разонравилась).
Потом мы уехали во Владивосток, а ее отца (он был военный) перевели в другой город.
Галина Ивановна, простите! Я обманул вас. Я никогда бы не смог стать вашим мужем. Я бы мог жениться только на ней. На этой девочке из пятого класса. Я бы заботился о ней. Я бы заплетал ей косички, встречал ее после школы. Зимой мы бы играли в снежки, а лето проводили в деревне. Я бы покупал ей парное молоко, и она бы цедила его из блюдечка...
Ей бы я простил все на свете!
Ей я бы простил даже шнурок от тампакса.
"Ты - не сирота!"
Ты - не сирота...
Плевать! Человек должен жить свободно и одиноко.
И тут меня озаряет. Я не один! У меня есть жена! Из прошлой жизни. Как я раньше о ней не вспомнил?
Назарова не одна. Какой-то мужичок-боровичок с бумаженцией в руке стоит перед ней навытяжку. Назарова просит его подождать за дверью.
– Мне плохо!
– когда мы остаемся одни, первым делом сообщаю я.
– Мне очень плохо!
Я обнимаю ее, целую, и она в первый момент не понимает, что от нее требуется.
Потом до нее доходит, она начинает яростно сопротивляться. Потом уступает...
В самый неподходящий момент в кабинет входит секретарь. Та самая. Я делаю вид, что не замечаю ее. Секретарь неслышно притворяет за собой дверь.
Потом Назарова плачет. Я поправляю на ней загнувшийся воротничок и чмокаю в соленую щечку: "Извини, так получилось!"
Распахнув дверь, я громко говорю:
– Нет, что ни говорите, а вторая форма хозрасчета более перспективная, чем первая!
(Это для конспирации).
Притворив за собой дверь в кабинет Назаровой, я бросаю взгляд на секретаря. Она сидит за своим столом. Один глаз смотрит у нее в потолок, другой - в пол. Она, вероятно, решила, что у нее начались галлюцинации.
Дома
я достаю из холодильника бутылку водки. Наполняю двухсотграммовый стакан. "Водка - самое гениальное изобретение человечества". Если я когда-нибудь разбогатею, я обязательно поставлю памятник водке. Русской водке.Закусив болгарским консервированным огурцом, я ложусь на диван. Укутываю ноги шерстяным пледом. И перед тем как провалиться в тягучий горьковатый сон, отключаю телефонный аппарат.
11.
Вольдемар повесился на трубе у себя в туалете. Как установила судмедэкспертиза, между тремя и пятью часами утра. (После истории с фотографией Виктория забрала девочку и ушла ночевать к подруге.) Долго ходил по комнате, курил... Вся пепельница была завалена окурками. Пепел был везде. И вот наконец решился.
Я сижу у себя в кабинете за столом. Дверь медленно распахивается...
... в кабинет входит Вольдемар.
– Не помешаю?
– спрашивает он и без приглашения опускается в кресло.
Передо мной чистый лист бумаги, на котором я вырисовываю восьмерки. Одна за другой. Одна за другой...
– Ну, что доволен?
– спрашивает Вольдемар.
– Чем?
– уточняю я.
– Ну, всем этим.
– Это твои проблемы.
– У меня к тебе просьба, - выдавливает из себя Вольдемар.
– Валяй.
– Забери свое заявление.
– Нет.
– Почему?
– Нет и все тут. Без комментариев.
– Пойми, - подается вперед Вольдемар, - это место принадлежит мне. Академиком должен быть я!
(Ого! Уже "академиком"! Аппетит приходит во время еды).
– Нет, - говорю я.
Вольдемар откидывается назад и долго смотрит в окно.
– В детстве я был ребенком...
– Догадываюсь, - иронизирую я.
– Не перебивай! Я был серьезным, рассудительным, не по годам взрослым ребенком. За это меня прозвали "Профессором"... Умоляю!
– неожиданно срывается он на крик.
– Уступи!
– Нет, - говорю я.
– А-а-а!
– Вольдемар вскакивает и начинает метаться по кабинету.
– Я хочу икры! Я хочу красной икры! Мне мало бутерброда с маслом! Дайте мне икры!..
– Перебьешься без икры, - говорю я.
– Не смертельно. Жить будешь.
– Дайте мне икры!
– кричит Вольдемар.
– Или я убью себя!
– Это твои проблемы.
Вольдемар выхватывает из кармана револьвер и приставляет его к своему виску:
– Считаю до трех. Один! Два! Три!..
– Стреляй!
– кричу я.
– Стреляй!
...передо мной испуганное лицо Галины Ивановны.
– Игорь Александрович, Свирского привезли, - сообщает она.
– Хорошо, я сейчас спущусь.
Только сейчас до меня доходит, что последние слова я произносил вслух.
Гроб стоит посреди актового зала. Несколько рядов кресел сдвинуты к стене. Перед гробом на стульях - две фигурки. Виктория и девочка. Девочка похожа на мать. Такие же льняные, зачесанные назад волосы. На вид ей, лет десять.
Лицо Виктории скрывает черная вуаль. Меня это коробит: слишком вычурно. Оперетткой попахивает.
"Вуаль! Вуаль...- мысленно повторяю я.
– Где-то я ее уже встречал. Причем, совсем недавно... Нет, не помню".