Темный ангел
Шрифт:
Сегодня… ты знаешь, что я делала сегодня, когда твой ребенок появился на свет? Я занималась комнатой. Комнатой, которая предстала вся в серебре, во всем блеске черного и красного цветов. Я всегда хотела иметь такую комнату. И сегодня я сделала ее. Она великолепна. Каждая мелочь в ней стоит на своем месте. Стоит сдвинуть безделушку на полдюйма, и впечатление исчезает. Вот чем я сегодня занималась.
Ты здесь, Окленд? Ты слушаешь меня? Говори. Порой у тебя такой тихий голос. Он такой спокойный. Я ненавижу, когда он такой. Говори. Кричи. Кричи громче, Окленд, прошу тебя. Констанца не слышит тебя.
Днем, когда Штерн заглянул в гостиную
Штерн почти не обратил внимания на эту пантомиму, хотя она его слегка раздражала. Она носила заранее продуманный характер. Цель ее была, насколько он подозревал, в том, чтобы вызвать его интерес к этим блокнотам: в начальном периоде их брака существование блокнотов с ежедневными записями скрывалось более тщательно. Но время шло: сначала блокноты просто попадались на глаза, словно по ошибке, а потом их стали демонстративно выставлять напоказ. В свое время они хранились под замком; теперь же время от времени их оставляли на видном месте, словно Констанца забывала их. Штерн понимал причины такого поведения: его жена хотела, чтобы он подсматривал за ней так же, как она шпионила за ним. И ему приходилось быть особенно осторожным. Он никогда даже не притрагивался к ним.
– Дорогая моя. – Он склонился к ней. Легким поцелуем он коснулся ее волос. – Не стоит так беспокоиться. Я уважаю твой личный мир.
Это вывело Констанцу из себя. Она скорчила гримаску, стараясь скрыть свое неудовольствие.
– До чего ты высокоморален. А я вот не могу устоять перед секретами других людей. Я бы с огромным удовольствием читала чужие письма!
– Могу себе представить.
Он огляделся в этой новой комнате своей жены: стены лучились. В свете ламп почти не было заметно дневного света. Одна из лучших ширм работы Короманделя отгораживала угол. Блестящие стены мерцали тускло-красной расцветкой: Штерн в силу каких-то причин, в которых сам не мог разобраться, считал этот цвет угнетающим. Комната была заставлена вещами, обратил он внимание, как и большинство помещений, которые обставляла его жена. Ему показалось, что она как бы возводит вокруг себя укрепления.
– Комната удалась? Она тебе нравится?
Он не собирался, чтобы его замечание прозвучало вопросом. Но поскольку вопросительная интонация прозвучала, она еще больше вывела Констанцу из себя. Она была очень чувствительна к критике.
– Мне нравится. Она устраивает меня.
Тон у нее был озлобленный. Штерн выглянул в окно: зимние сумерки; идет снег. Он повернулся к жене, которая сейчас возилась с ручкой, конвертами, бумагой, как бы нетерпеливо дожидаясь его ухода.
Голова Констанцы была склонена. Настольная лампа бросала круг света, в котором она сидела, от ее черных волос исходило сияние. Косая подрезанная челка падала ей на лоб, и густые локоны обрамляли ее изящные скулы. Штерн, который видел, как ей подходит эта прическа в духе древней египтянки, все же скучал по старым образцам. Он предпочитал соблазнительность длинных спутанных волос, которые, избавляясь от заколок и шпилек, густой волной падали на обнаженные плечи. Вкусы у него остались старомодными.
Констанца играла с одним из своих многочисленных браслетов. Она разгладила подол платья. Под взглядом Штерна она чувствовала себя как-то неудобно. Платье, созданное по ее рисунку одним из ее французских модельеров, было более чем выразительным: ярко-синего цвета, мало кто из женщин мог позволить себе такую откровенность. Подол юбки был обрезан высоко, а в прямом рисунке плеч угадывалось что-то мужское. Штерну, хотя он и был способен оценить эффект элегантности, это платье не нравилось. Он по-прежнему не мог заставить
себя привыкнуть к зрелищу открытых обозрению ног в туфлях на высоких каблуках, к стрелкам чулок, к самоуверенности раскрашенных физиономий. На мгновение он испытал сожаление, что ушли в прошлое давние моды, платья которых мало что демонстрировали и многое обещали.– Ты уходишь? – Констанца сунула блокнот в ящик стола.
– Да, моя дорогая. Это я и зашел сказать. Не надолго. На час или около того. Ты помнишь, я упоминал об одном южноафриканце – представителе «Де Бирс»? Он остановился в «Плаццо». Мне нужно с ним встретиться.
– О, ты вечно с кем-то обязан встречаться! – Констанца скорчила еще одну гримаску. Она резко поднялась. – Знаешь, чего мне порой хочется? Я бы хотела, чтобы ты потерял все свои деньги. Тогда мы могли бы уехать, только мы с тобой вдвоем, и где-нибудь жить, очень скромно.
– Моя дорогая. Тебе бы это решительно не понравилось. Извини, что такого с нами не случилось. Ты же знаешь, что я достаточно предусмотрителен.
– Ах, благоразумие. Ненавижу благоразумие.
– Во всяком случае, кое-что я потерял. Как и все.
– В самом деле, Монтегю? – Она с какой-то странной внимательностью уставилась на него. – Не могу представить! Скорее нажился – это да. Но не потерял.
– Время от времени это случается, Констанца.
Какая-то интонация в голосе Штерна, похоже, смутила ее. Она тряхнула головой.
– Может, и так. Что же, если тебе надо, то иди. Я не хочу задерживать тебя. – Она глянула на маленькие наручные часики. – Тебе хватит двух часов на твоего южноафриканца? Должно быть, важное дело. Даже в субботу…
Штерн вышел. Он не обратил внимания на иронию в ее голосе. За дверью он на мгновение остановился. Как он и предполагал, Констанца сразу же схватилась за телефон. Говорила она на пониженных тонах, но Штерн не собирался подслушивать. Он знал, кому звонит этот доморощенный шпион в обиталище любви – в бюро частных детективов.
Шел он неторопливо. Тротуары были переполнены народом. Люди начали закупать рождественские подарки. Грязный снег лежал на обочинах. Он не мог не вспомнить о Шотландии и о своем медовом месяце тринадцать лет назад. Остановившись, Штерн подставил лицо ветру, продувавшему Пятую авеню. И хотя он был один, у него появилось ощущение, что рядом идет его жена.
Квартира, куда он направлялся, была примерно в десяти минутах хода отсюда. Она была приобретена Штерном на фальшивое имя, через одну из его компаний. Штерн знал, что детективы, которых наняла его жена, скорее всего уже проследили эту связь: в их распоряжении было около года.
Штерна радовало присутствие этих сыщиков. Шпионы заставили его увериться в ревности Констанцы, их присутствие позволяло надеяться, что, возможно, она любит его. Штерн, понимая, насколько нелегкая служба у этих людей, не спешил. Тот человек обычно пристраивался за ним на углу Парк-авеню и Семьдесят второй. И только когда сыщик, отряженный на слежку в этот день, занимал свою позицию, Штерн позволял себе ускорить шаг.
Штерн включил свет в гостиной, которая выходила на Парк-авеню, и пару раз прошелся перед окнами. Когда он убедился, что наблюдатель заметил его присутствие, он сел, скрывшись от его взгляда.
Женщина, которую он ждал, обычно была точна: он платил ей и за пунктуальность. Как и всегда, он может себе позволить пятнадцать минут одиночества до ее появления. На этом Штерн настаивал с самого начала.
На первых порах он на несколько месяцев оставил квартиру без мебели. Ему нравилась ее анонимность, пустота и безликость. В те дни, когда он только приступил к обману, пустой квартиры было более чем достаточно: он не испытывал необходимости ни в присутствии мебели, ни в появлении тут женщины. С самого начала ее визиты были краткими и нерегулярными; по мере того как шли недели, они становились более частыми. В этой квартире Штерн находил отдохновение, которого не имел в своем офисе на Уолл-стрит. И, конечно, не мог и мечтать о нем дома. Оно приходило к нему здесь, в этих пустых комнатах.