Тала
Шрифт:
– Не знаю, – шепчет, чуть дыша, захмелевшая от его исследований Ната, медленно двигая пересохшими губами.
– Ну, да! Откуда тебе знать, я же первый, – и он, прикасаясь пальцем, слегка надавливает на «жерло вулканчика». Сопка напряглась. – А она увеличивается? Тебе не больно?
И, не ожидая ответа, обнимает её губами и втягивает, упираясь языком в «жерло».
– О-о-о-о! – роняет стон Ната.
Он ощущает, как напрягается её тело, поднимаясь ему навстречу, но он ещё не всё обследовал: он должен всё узнать, всё, чем овладеет и что станет его достоянием.
– Надо знать все складочки, все бугорки и впадинки, –
И, когда Ната в полузабытьи с затуманенным хмелем страсти взглядом, тянулась к нему, Адик заорал: «Подъём!»
Проснувшись, подумала: «Кто и зачем сделал всё так, чтобы я вышла замуж за Глеба, навсегда перекрыв мне путь к Володе? О такой первой ночи с любимым я мечтала, но она никогда не осуществится, потому что была уже первая – не с любимым и не такая». Надев майку и брюки, направилась к умывальнику. И, как всегда, Клёсов, уже был тут, как тут, но не таким как во сне. А ей не хотелось терять того, кто несколько минут назад боготворил её, потому что такого его больше никогда не будет.
– Ты где-то была?
– Когда?
– Утром… или ночью, – добавил он.
– Так утро только начинается. А в чём, собственно, вопрос?
– У тебя такие глаза… как вчера на речке были… и даже красивее…
– А-а-а! Мне сон хороший снился.
– Расскажешь, – то ли спрашивал, то ли утверждал Володя.
– Даже не знаю…
– Что так?
– Совершенно секретно.
– Я же не отстану… всё равно расскажешь.
Они разошлись по своим комнатам, готовиться к завтраку.
Несколько дней спустя, в воскресенье, сразу после завтрака Ната и Володя решили отправиться на прогулку в лес, так давно манившего их своим очарованием. Они шли в лучах робкого осеннего утреннего солнца, выглянувшего из-за вершин леса, и наслаждались прозрачным, усыпанным золотой пыльцой, тёплым воздухом. Около часа ходьбы, и они попали в волшебный край. Вошли под кроны деревьев, и лес осыпал их жемчугами, рубинами и изумрудами. C листьев падала роса, застревая алмазами на серебряных лёгких нитях паутины. Вокруг был мир трепещущий и хрупкий, прекрасный и уязвимый, прозрачно-хрустальный, блистающий и блещущий. Володе не давал покоя её рассказ о свидании с небом и о сне, который в её глазах поселил такую необыкновенную красоту. Было непривычно тихо… Казалось, что на всей Земле они только вдвоём, и это их мир, мир наполненный синевой неба, золотом лучей, пронизывающих кроны и ярким разноцветьем листьев, устилавшим пушистым ковром их путь.
– Какую же красоту нам дарит Господь! Как можно, живя в такой красоте, быть злым, подлым и мстительным? – вслух размышляла Ната.
– К сожалению, таких немало. Слава Богу, что мы не такие. А ведь я впервые сказал: «Слава Богу!» Это ты меня научила понимать, что всё – от Бога, научила благодарить Его.
– А как же иначе! Без Него не было бы и нас, и не встретились бы мы, и не шли бы сейчас в такой красоте. Это Боженька специально для нас послал такое утро, чтобы мы могли насладить наши души красотой и любовью к природе.
Что ты так смотришь на меня?– У тебя всегда красивые глаза, но такие, какими они были в то утро, когда тебе приснился «секретный» сон, больше никогда не видел.
– Потому что больше никогда он мне не снился.
– А сейчас… они немного такие… ты наслаждалась в том сне? Да? Чем? Ну, скажи, чем?
– Не могу… не проси…
– Ты в этом сне была со мной?
Ната молчала, раздумывала, как лучше сказать: она не хотела рассказывать подробности, но и как выразить намёком, не могла придумать.
– Что же это за такой сон, который ставит тебя в такое затруднение?
– Но, если понимаешь, зачем допытываешься?
– Потому, что чувствую, в этом сне был я с тобой.
– Ну, был.
– И что я такое делал? Что я делал? – упорствовал Володя.
– Любил меня.
– Как? У него перехватило дыхание. – Как взрослые?
– Как все… мысленно.
Услышав «как все», испугался, потому что он мало в этом смыслит и толком не знает, как это делается, и только следующее «мысленно» немного успокоило его.
– Мысленно, – произнёс он задумчиво. – Просто любил в мыслях, и тебе этого было достаточно?
– В мыслях и словах.
– Но я всё время разговариваю с тобой, и в каждом моём слове звучит любовь к тебе. А что же то были за такие слова?
– Не допытывайся! Больше тебе ничего не скажу. Сам догадывайся.
– Не знаю, догадаюсь ли. А давай, как в детской игре: я буду говорить слова, а ты, если они близки к истине, говори «горячо» или «холодно». Может быть, у меня получится, и я опять увижу те необыкновенные глаза. Я так хочу их увидеть.
Почему она всегда, услышав что-то хорошее от Володи, сразу вспоминает Глеба и сравнивает. Вот и сейчас: Глеба никогда не интересовали её глаза, и, что они красивые, она впервые услышала от Володи. И Глебу никогда не хотелось их видеть красивыми, а Володе хочется, очень хочется, и это она видит по его состоянию. Но он затеял рискованную игру, и она не знала, соглашаться или нет. Если он будет произносить те слова, которые произносил во сне, ей будет приятно их слышать, но и стыдно, ведь там он её раздевал. Позволить ему сейчас раздеть её даже мысленно, она не может.
– Почему ты молчишь? Чего ты боишься? Ведь это только слова!
– Твои вопросы подсказывают мне, что ты уже догадался, о чём идёт речь.
– Если это так, я очень рад.
– А я – не рада. Так не честно.
– Я в мыслях сто раз тебя видел голенькой, а на речке, когда ты делала мостик, даже видел кое-что воочию.
– Что? – испуганно спросила Ната.
– Две чаши с торчащими из них шипами…та-а-кими крупными с тёмными кругами вокруг… А на правой снизу большая коричневая родинка.
– Володя, перестань. Плохо подглядывать.
– Я же не в щёлочку подглядывал, а полки рубашки раздвинулись, и они сами показались.
Он резко повернулся, и заглянул в глаза. Счастливая улыбка осветила его лицо.
– Можешь не говорить «горячо», я по глазам вижу, что попал, может быть, не в самую «десятку», но где-то близко. И не красней, я часто вспоминаю твою акробатику. Но тогда ты была одетой. Но и в одежде ты была неотразимой. Тот, кому поручили ваять твоё тело, был безумно в тебя влюблён и боготворил тебя. Только с огромной любовью можно вытачивать такие совершенные линии, вложив в свой шедевр всю силу чувства.