Сын Солнца
Шрифт:
«Ничтожество, — думал Тикаль. — И зачем только боги вложили этот жалкий клинок в наши руки? Но нет пределов их мудрости: с его помощью мы должны отомкнуть ворота Гипербореи!» Мысли жреца прервал шорох за стенкой шатра. Маг стремительно откинул полог. На улице никого не было, лишь в грязи у порога остались вдавленные следы тяжелых сапог. Тикаль по-собачьи потянул носом воздух. Пахло костром и конским навозом. Причем не издалека, как положено, а прямо здесь, у стены палатки. Тонкие ноздри колдуна дрогнули. Неужели их с принцем кто-то подслушивал? Лаге! Кому же еще! Только этот немытый дикарь способен так вонять на всю округу.
Тем временем
Первое, что он услышал дома, были слова маленького слепого королевича. Тот подошел к оруженосцу вплотную и прошептал: «Молчи обо всем, что ты там видел. Особенно об акалеле». Об этом действительно следовало помолчать. Алдерик при смерти. Ахо — в силе. Пришлось вернуться к прежнему хозяину и даже сделать вид, что никакого удара мечом в бок не было. Принц со своей стороны стремился замять историю и богато одарил родных вернувшегося оруженосца. Что, впрочем, не расположило их в пользу наследника. Все они были сторонниками Алдерика, поддерживали отношения с вёльвами и со временем выпытали у юноши правду.
Вернувшись на службу к принцу, Лаге по-прежнему сопровождал его в дальние окрестности Асгарда на ночные оргии. Обычно они проходили на берегу залива Скади, где базальтовые колонны восьмигранной правильной формы уходили под воду, как гигантская лестница. Ее и звали Лестницей Богов. Здешние жители избегали этого места, считали его проклятым. То ребенок пропадет, то забредшая сюда корова вернется с рогами, вывернутыми и закрученными, как штопор, да как набросится на своих… На самом побережье дышалось тяжело, голова гудела, перед глазами стлался туман, многие теряли сознание. Но для Ахо и сопровождавших его хиромантов — самое место.
Лаге обычно предпочитал держаться от ночных действ в стороне. Искренне не хотел увидеть или услышать чего лишнего. Однако есть со свиньями и не запачкаться еще никому не удавалось. Во всем виноват был Венсельм. Он галопом принесся к коновязи, где оруженосец уже уютно устроился на ночлег. Глаза у пажа были выпучены, челка взмокла, язык на плече.
— Ты, дурень, чего стряслось? — Лаге с силой въехал красавчику в ухо.
Но Венсельм, лепеча что-то невнятное вроде: «Мы все прокляты!» — полез к товарищу на сено и натянул на голову попону. Раньше-то он их не жаловал, говорил, конским потом воняют.
— Дубина, это мое одеяло! — Лаге попытался отнять у пажа накидку. Не тут-то было. — Ступай к принцу спать, у тебя шея чистая.
Услышав это, Венсельм почему-то залился слезами и вцепился Лаге в сапог.
— Беда! Не знаю, что теперь будет… — завыл он.
— Принца черти унесли? — ехидно осведомился оруженосец. — Давно пора.
— Еще не унесли, — хныкал Венсельм, — но даже если унесут, нам от этого легче не будет…
И он поведал Лаге о намерении Ахо убить своего племянника.
— У тебя знатные родичи, — завывал Венсельм, — твой дядя Бьерн командует конницей. Неужели ты не можешь нечего сделать?
— Ладно. — Оруженосец неохотно встал. — Я сам пойду посмотрю, что творится в шатре. А ты выведи мне лошадь да жди здесь. Хоть оседлать-то сумеешь?
Паж затряс головой. Лаге пробрался к палатке принца и услышал то, что услышал. Напрасно Тикаль посылал ему в спину стрелы
своих проклятий, молодой оруженосец гнал коня прочь от залива, твердо уверенный, что ему уже терять нечего.В ту же ночь он достиг богатого кера Мюквид, Темный Лес, — усадьбы своего двоюродного дяди Одда Лодброка, где надеялся найти другого родича, скальда Звайнальда Тихие Струны. Через месяц в дверь должен был постучать благословенный праздник Йоль, и два достойных мужа любили съехаться за некоторое время до веселого торжества, чтобы предаться семейным делам, а заодно и крепко, по-мужски посидеть за кружкой пива.
Скальд привозил с собой арфу, хозяин выставлял бочонок, и начиналось… В этом году к ним присоединились еще и Бьерн Медведь с Хёгни Пронырой — славные боевые ярлы короля. Все любили выпить и послушать добрую песню. Все хотели забыться от войны.
Звайнальд надрывался:
Сидела старуха В железном лесу И породила там Фенрира-зверя. Будет он грызть Трупы людей, Волком голодным Скакать по земле. Сидела старуха…Лаге прибыл слишком не вовремя.
Старина Лодброк только поднял шестую чашу и провозгласил:
— Вы еще под стол пешком ходили, молокососы, когда я с королем Алдериком разгромил мятежников в Мидгарде!
Чтобы присоединиться к нему, остальные должны были также заявить о своих подвигах.
— А где ты был прошлой осенью, когда негодяи атлан осадили Туле?
Хозяин только хотел заявить, что прошлая осень не в счет: он ведь уже лет десять не ходит в походы, но в это время дверь в зал распахнулась и Лаге, весь взмыленный, буквально упал к столу, не обращая внимания на протесты слуг.
— Дядя, я скакал полночи, — только и мог вымолвить он.
Его подняли, усадили и попытались влить в рот пива.
Пока он запинался и глотал воздух, гости усилием воли трезвели.
— Огмис предупреждал, что подобное может случиться, — выслушав сбивчивый рассказ парня, заявил Хёгни. Он обменялся выразительным взглядом с Бьерном.
— Да, время не ждет. — Звайнальд кивнул и отложил арфу. — Прости, хозяин, но мы вынуждены пренебречь твоим гостеприимством, — обратился он к Лодброку. — Покинем тебя на часок-другой. А утром вернемся не одни…
Все трое встали.
— Эй, куда вы? Я с вами, — запротестовал Лодброк. — Хочу посмотреть, как вы скрутите этого…
— Нет. — В ласковом тоне Звайнальда слышались непреклонные нотки. — Лучше очисти какой-нибудь дальний подвал. Их высочество погостит у тебя немного, пока старшие вёльвы не решат, что с ним делать.
Услышав имена старцев, которых многие в Ареасе почитали святыми, Лодброк тотчас унялся и, кажется, был готов предоставить свой отдаленный кер в качестве тайной тюрьмы для Ахо хоть до скончания дней.
Солнце еще не взошло, когда четверо всадников на свежих лошадях покинули гостеприимный Мюквид и пустились вскачь по дороге к Скади. Лишь через два часа они достигли залива и под тяжелый грохот осеннего моря прошли мимо спящих палаток.
— Вот здесь. — Лаге указал на войлочный шатер своего господина, вход в который был устлан шкурками черно-бурых лис. — Он нанюхался травы и спит. Я сейчас принесу мешок и веревки.