Свободный охотник
Шрифт:
Станислава с парнем, рвущим из-за пазухи пистолет, разделяло не более трех метров, причем треть расстояния он уже преодолел, тараня его коллегу. Не останавливаясь, лишь отбросив в сторону оседающего на пол охранника, Гор распластался в отчаянном прыжке. Дуло выхваченного из кобуры пистолета разворачивалось к нему, но было уже поздно.
Перехватив руку противника, Станислав отбросил ее в сторону. Раздался выстрел, пуля с чавканьем впилась в деревянную обшивку потолка. Неуловимым движением руки, отработанным кодзеку – «коготь и крыло», Стас ударил конвоира в шею. Тот резко дернул головой, застыл и начал медленно заваливаться на скамейку.
Почивать на лаврах было некогда. Те, с кого начинал Гордеев,
Но что дальше? Станислав оглянулся на металлическую дверь фургона. Ни ручки, ни замка… В ярости он метнулся к двери и попытался выбить ее ногой. Один мощный удар, другой… Бесполезно! Еще попытка… Результат тот же, нулевой.
Взгляд Гордеева упал на выпавший из рук конвоира пистолет. Может, попытаться выстрелить в замок? Но это же натуральный идиотизм! Киношное… Если первая пуля застряла в обшивке потолка, то от металла двери она просто отскочет рикошетом, и хорошо, если не в самого стреляющего…
Машина шла, не снижая скорости. Надеяться, что в кабине не слышали выстрела и не почувствовали тряску и раскачку от произошедшей схватки, не стоило. Гордеев опустился на скамейку и обхватил голову руками.
Что делать? Вряд ли четыре отправленных в нокаут конвоира изменят его судьбу. Горстка грязи в куче дерьма ни на консистенцию, ни на запах никак не повлияет.
Мысли лихорадочно метались в голове Станислава, однако разумного решения ему не являлось. До конторы генерала Муагаба, где его содержат, езды осталось не более пяти минут. Кстати, и там его ждет «теплый» прием, ведь Станислав пошел поперек воли министра безопасности, не стал втирать мозги суду о том, что он вовсе не галл, а канадец, не стал разыгрывать антифранцузскую карту.
А что ему терять? Пожалуй, уже нечего. Похоже, он только что поставил жирную точку в собственной биографии. Если до этого еще были какие-то надежды на жизнь, то теперь они растаяли, как прошлогодний снег. Мирный эколог, закованный в наручники, походя уложил четверых вооруженных охранников…
Фургон замедлил ход. Кажется, открываются ворота – слышен скрежет железа по железу. Вот и приехали. А что там за крики? Явно отдаются команды. И вряд ли почетному караулу.
Похоже, Гор-Алан-Аладдин, тебя уже ждут. «Равняйсь! Смирно! Для встречи слева – на краул! Пам-мам-пам-па…»
Послышался скрежет замка. Станислав еще раз с сожалением глянул на валяющийся на полу пистолет, но остался сидеть на месте. Не тот расклад, чтобы корчить из себя героя. Дверь рывком распахнулась, и глазам Гордеева явилась замечательная картина. Не менее десятка автоматных стволов смотрело внутрь фургона, точнее – на него самого.
– Выходи! Держи руки перед собой! – послышался громкий крик откуда-то сбоку из-за двери. – При попытке сопротивления стреляем без предупреждения!
– Как же, выстрелите! – пробурчал под нос Станислав. – Вас тогда лично президент в нехорошую позу поставит… Я сейчас ценный кадр, туз козырный. Меня беречь надо! Вот после суда…
Он поднялся со скамьи, вытянул руки перед собой и шагнул к открытой двери фургона.
Глава 14
Живи, умри, воскресни!
На удивление, слова Гордеева о том, что он ценный кадр и что его надо беречь, подтвердились в полной мере. Инцидент с охранниками остался без последствий, если не считать того момента, когда Гора по выходе из фургона повалили на землю и малость помяли. Правда, немедленно последовала команда «Отставить!», после которой его подняли и едва не на руках доставили в камеру.
Не
случилось никаких гадостей и со стороны Муагаба. Вряд ли генерал был из тех людей, кто прощает, подставляет правую щеку после того, как ударили по левой, однако и момент для мести был неудобный, да и что он мог сейчас сделать. Запугать? Только чем? Пообещать, что Стаса не казнят? Лишь откровенный дебил поверит этому сладкому обещанию. И вообще, заниматься сейчас Гордеевым для министра – только время терять. Даже приказ на то, чтобы его хорошенько обработали в пыточной, и то отдать нельзя, на суде Станислав должен выглядеть красавцем писаным, ромашкой несмятой. Чтобы потом средства массовой информации подтвердили, что обходились с убивцем гуманно, хотя и приговор вынесли справедливый. И та миленькая брюнеточка, чье лицо показалось Стасу знакомым, сообщит об этом в новостях, которые ему уже не слушать…«Стоп! – скомандовал сам себе Гордеев. – Что я сейчас произнес?..»
Он лежал на нарах, глядя на крохотное окошко под потолком.
Стасу не спалось в эту ночь, и он все выглядывал, когда придет рассвет и черный зарешеченный квадрат станет светлым.
«Миленькая брюнеточка… А если бы она была блондинкой. Миленькой блондинкой? – напрягся Станислав. – Где и от кого я это слышал? Именно блондинка, а не брюнетка. Кажется, это Форман произнес в столовой в замке под Нанси, логове „гвардейцев“. И сказал это он по поводу интересной блондинки, прибывшей с подругой на усиление группы Мигеля. А ведь эта журналисточка точно та девица, только в черном парике. Ошибки быть не может. Выходит, что „Синдикат“ меня не вычеркнул из списков? Неужели готовится акция по моему освобождению?»
Взволнованный Станислав резко поднялся и сел на нарах.
«Но как они собираются меня вытаскивать? Непонятно. И хотя бы какой-то знак подали, чтобы поддержать меня. Или эта „журналистка“ – элементарная подстраховка? Стоит мне заикнуться на процессе о „Синдикате“, тут мой жизненный путь и закончится. Как? Да как угодно. И не стоит уповать на то, что журналистскую братию обыскивают перед тем, как запустить в зал суда. Спрятать холодное или огнестрельное оружие в аппаратуру – камеру или даже микрофон, труда не составит.
Есть еще и третий вариант. Засветились, обнадежили… и ничего не сделали. Это чтобы я не терял присутствия духа и случайно не раскололся. А когда пойму, что меня элементарно развели, – поздно будет. Ладно, завтра все встанет на свои места. А теперь спать! Один из постулатов курса выживания: отдых – это тоже твое оружие».
Грядущее утро не принесло ничего нового за исключением того, что охрана Гордеева была усилена. Уже не четыре, а шесть конвоиров сопровождали его в суд. Причем двое были в бронежилетах и с «узи» на изготовку. А в паре с фургоном двигался джип, набитый под завязку серьезными черными парнями с оружием. Уважают, значит! И даже в зале суда со Стаса не сняли наручники.
Судебное заседание продолжалось недолго. Никаких «последних слов» подсудимого, речи адвоката… Военно-полевой суд! Судья лишь зачитал приговор. Скупые надежды на относительно благополучный исход таяли с каждой перевернутой страницей. Виновен… виновен… виновен… И как итог: исключительная мера наказания через повешение. Приговор привести в исполнение в течение трех суток.
Станислав выслушал вердикт суда молча. Он несколько раз обшаривал глазами зал в поисках миленькой «блондинки-брюнетки» из «Синдиката». Увы, она отсутствовала на заседании, не было видно и ее патлатого оператора. Похоже, варианты спасения коллеги или его «гашения» отпадали. По всему выходило, Стаса-Алана просто-напросто обнадежили, дали понять, что о нем не забыли, проконтролировали, что не сболтнул лишнего, – и адью, мон шер ами мсье Антуан Пэре. «И никто не узнает, где могилка твоя…»