Сумерки
Шрифт:
— Гордый ты больно, сынок, гляди, как бы потом не пожалеть! — крикнул всадник и подъехал ближе.
В его голосе звучал не то гнев, не то насмешка. Молодой боярин покраснел.
— Грицько, Скобенко, за копья! — шепнул он и громко крикнул: — Мне стрелы не жалко, но, может, кто и пожалеет, если она полетит.
Всадник, однако, не испугался и подъехал вплотную.
— Ну, добро, — сказал он, — коли ты обязательно задумал драться и старших тебя летами не почитаешь,
Юноша заколебался, но, взглянув ещё раз на седую бороду всадника, гордо поднял голову и сказал:
— Я Андрий Васильевич Юрша, еду к его милости князю Ивану Носу из Руды.
Сопровождавшие старика слуги зажали почему-то ладонями рты, словно боялись расхохотаться. Мелькнула улыбка и на лице почтенного вельможи.
— А коли так, то тебе, парень, тут больше делать нечего, — сурово промолвил он. — Возвращайся назад!
— Ого! Не скоро ещё найдётся тот, кто заставит Юршу свернуть с дороги, — заносчиво бросил юноша. — Я не из тех, кто носит панцирь на заду. Чего мне возвращаться?
Старец снова улыбнулся, раздражая этим юношу ещё больше, а слуги просто давились со смеху.
— Коли ты приехал к Носу, чтобы разбить ему нос, то делай это поскорей и отправляйся восвояси, а не хочешь, то я и так приму твоё желание за деяние. Видишь ли, Нос такой уж дедич, что порой суёт свой нос и за Руду и не любит, чтобы у него из-под носа выхватывали оленя.
Андрий остолбенел. По словам маститого старца он понял только, что перед ним Иван Нос и что именно ему он так некстати пригрозил киевским луком и стрелой. Кинув лук, он бросился к князю не как гордый юноша, а как смущённый ученик, которого учитель застал не за псалтырем, а с силком или удочкой.
— Прости, милостивый князь, — пробормотал он. — Какой чёрт знал, что это ты? Не гневайтесь, коли у меня стрела быстрей разума.
Старец даже не шевельнулся.
— Гм, — хмыкнул он. — Случается, конечно, что киевская стрела быстрей разума у кое-каких бояр и, конечно, без неё не обойтись, однако самый ледащий отрок должен уважать седину…
Юноша покраснел и поклонился в ноги сошедшему с лошади старику.
— Прости, князь, сироту! — пролепетал он снова.
Улыбка на лице князя Ивана тотчас исчезла. Он схватил юношу за руку и тряхнул его.
— Сироту, говоришь, почему сироту? Значит, Василь,
— Отец умер на покров!
Старик всплеснул руками и, вздыхая, покачал седой головой.
— Господи! — промолвил он. — Упокой душу раба твоего! — и перекрестился. — Бедный сынок! — Князь схватил юношу в могучие объятия и поцеловал в лоб. — Теперь понимаю, почему ко мне едешь. Спасибо тебе, что именно меня выбрал. Видать, старая дружба и после смерти живёт.
— Сами отец ещё наказывали… — всхлипывая, лепетал юноша.
Боярин улыбнулся и погладил его по голове.
— Хороший ты парень, Андрийко, — пошутил он, — только плакать Юрше не годится.
— Это по отцу… — оправдывался юноша, утирая слёзы.
— Всё равно! Молись о его душе, давай обет и мсти, если кто-то виновен в его смерти, но не плачь. Плач — дело бабье!
Глаза юноши загорелись.
— О, я знаю,
что Юрша не должен быть и не будет бабой, но иногда… и плакать хочется, и душа томится, и не знаешь, куда податься, за кем идти.— Ты сказал, что Юрша с дороги не свернёт!
— Я и теперь поеду за вами в Руду!
— Вот так, это я люблю. И запомни: никогда, слышишь? никогда нашему брату нельзя раскисать или гнуться либо кривить душой. Надо выбрать себе дорогу в жизни и цель и, не оглядываясь, не озираясь по сторонам, идти к ней. Падёшь ли в бою или победишь, выиграешь или проиграешь, всё равно! Мученики тоже герои. И не бойся расстаться даже с самым близким, если он кривит душой. Верь мне, парень, голос мой, словно голос твоего отца из могилы, а он непрестанно к тебе взывает: «Иди но пути, на котором белеют кости твоих предков, ибо этот путь — путь твоего народа!»
Со сверкающими глазами выслушал юноша поучения. Потом поцеловал руку старика, и оба вошли под шатёр.
Сопровождавшие князя всадники привязали в сторонке собак, Коструба сделал то же самое с бульдогами.
Князь уселся на мешок с листьями, а Андрий приказал было собираться в дорогу, но старик остановил его.
— Ты что везёшь в этих мешках? — спросил он.
— Одежду, оружие, харч, кое-что из домашней утвари и триста коп грошей.
— Коли так, то надо ехать вместе; до Руды ещё далеко. Верхами были бы к ночи, а с возом не раньше чем завтра к обеду доберёмся. Переночуем вместе, если поделишься олениной.
— Ах, батюшка! — воскликнул юноша и засмеялся.
— Да и тебе будет вольготнее пожить какое-то время у меня, коли первым попотчуешь своим хлебом-солью! — пошутил старик.
Вскоре запылал костёр и заполнил шатёр приятным теплом. Грицько повесил над огнём казан с кашей и принялся жарить мясо, а покуда поставил на ковёр баклагу мёда, две серебряные чарки и буженину.
— Ого-го! — улыбаясь, воскликнул князь. — У тебя, как вижу, пир!
— Грицько для своего паныча старается, — сказал Андрийко. Так величают молодых бояр на Галитчине.
— Значит, он из Галиции?
— Да, из Перемышля!
Старый князь опустил голову и задумался. Притих и Андрий. Молча принялись за еду. Вскоре подали кашу и оленину. И тогда Грицько налил в чару мёду. Андрийко взял её, встал и как хозяин поклонился гостю в пояс.
— За твоё здоровье, достойный князь, за счастье твоё и семьи твоей! — сказал он и выпил, согласно обычаю,
— Пей на здоровье, парень, — улыбаясь, сказал старый князь, довольный, что юноша не только способен петушиться, во знает древний обычай и умеет уважить гостя.
— Гость в дом, а с ним и бог! — ответил Андрий и налил чарку.
Князь выпил, похвалил, опрокинул вторую, третью и всё поглядывал на юношу. Наконец он спросил:
— А ты почему не пьёшь?
— Я не пью ещё ни мёду, ни вина, если это не обязательно. Ведь я теперь за хозяина, и мне положено вместо отца потчевать гостей. Но тяжко мне, каждая чарка напоминает того, кто должен был её выпить…
Юноша замялся и умолк. Старый князь погладил его по голове и сказал:
— Ты хороший хлопец, Андрийко. Я буду пить за тебя и за себя, а ты поведай мне о смерти отца. Царство ему небесное!