СУДЬБА В ХРИСТИАНСТВЕ
Шрифт:
Это уже почти наш современник: он умер в 1963 году. Здесь та же парадигма, образец поведения: человек выбирает не легкий, а максимально тяжелый путь. Человек, казалось бы, обрекает себя на неуспех, потому что, пока он был в Советской России просто профессором гнойной хирургии, он мог прожить блестящую жизнь. Такие специалисты всегда нужны, большие врачи даже в Советской России – это элита, их редко сажают. Все медики такого ранга имели хорошие дачи, хорошие квартиры, имели возможность покупать картины, скульптуры. (У меня был такой знакомый врач этого поколения, нельзя сказать, что он был каким-то стяжателем или требовал со своих пациентов чего-то невозможного. При этом он дома собрал великолепную коллекцию картин, статуй, мрамора, бронзы). То есть быть крупным врачом в советском обществе было безопасно, во-первых, и престижно, во-вторых, это значило принадлежать к какому-то высшему слою тогдашнего общества. Но он отвергает этот путь, он становится монахом, священником, епископом, он попадает в тюрьму и дальше кочует из тюрьмы в тюрьму, из лагеря в лагерь, по Сибири вплоть до Заполярья, он выбирает чудовищно трудный путь и в конце концов побеждает. Побеждает не в том смысле, что становится знаменитостью, а в том смысле, что он максимально реализуется, максимально реализует себя ради других. Мне приходилось видеть людей, которые были им прооперированы, которые были
Так что это: судьба или нет? Я бы повторил свой основной тезис – это жизненный путь вопреки, христианин живет вопреки трудностям, вопреки тому, что выбирает заведомо проигрышную дорогу, и побеждает не в том смысле, что в конце жизни имеет дачу, квартиру, машину и возможность два раза в год ездить на курорт, а в каком-то другом смысле, побеждает в том, что чувствует, умирая, что ему все-таки не совсем стыдно. Может быть помните у Чехова есть замечательный образ в рассказе «В овраге»: там полицейский Анисин говорит своей мачехе: «Когда меня венчали, то совесть у меня внутри где-то забилась. Знаете, бывает, когда яйцо возьмешь из-под курицы, в нем цыпленок бьется. Так и совесть во мне забилась как невылупившийся еще из яйца цыпленок». Когда жизни нашей приходит конец, совесть, как цыпленок, в нас внутри бьется. Христианину, если он прожил такую жизнь, как мать Мария или архиепископ Лука, не так стыдно умирать, как иногда бывает стыдно умирать нам. Вот где критерий христианской жизни – стыдно умирать или нестыдно, сделал я что-то, что нестыдно Богу принести, или только собрал всякие вещи, по поводу которых могу сказать: это сделал плохо, этого не сделал, это сделал очень плохо, кому-то не помог, кого-то обидел, кого-то оскорбил, кого-то оттолкнул и т. д., – что оставил за собой? То, что и они, сегодняшние наши два героя, или оставил за собой выжженное поле, как очень часто оставляют за собой люди.
Знаете, начинаешь говорить с нашими сегодняшними бомжами, спрашиваешь: «Как же ты дошел до такой жизни?». В основном они все были в тюрьме, причем за очень незначительные преступления (в основном кража с производства, кто-то украл ткань, кто-то детали, килограмм гвоздей) и довольно небольшие сроки получили. Потом вышли, опять что-то украли, снова попали в тюрьму. За плечами остается выжженное поле, потому что пьянствовали, били детей, кого-то из детей избили до того, что тот разболелся, мучили матерей, жен. Ушел в тюрьму, мать умерла, семья распалась, дети непонятно где, он непонятно где, у женщин, которые прошли через тюрьму, еще страшнее судьбы всегда. Вот говоришь им: «Ну что же ты не моешься, ходишь грязный, ходишь вонючий, живешь, как свинья, не найдешь какое-нибудь место (можно найти в Подмосковье, в других городах возможность работать и жить)?» Нет, не хотят. Почему? Потому что настолько давит то, что было в прошлом, настолько мрачные воспоминания у них о том, что было, что уже вырваться из них они не хотят, мол, я все равно такая дрянь, такой мерзавец, мне уже не встать и не хочу вставать. Вот это жизнь наоборот по сравнению с жизнями матери Марии и архиепископа Луки, жизнь, когда за спиной остаются порушенные судьбы родителей, жен и детей или мужей. (Одна женщина такая ко мне иногда приходит, она раза три за какие-то мелочи сидела в тюрьме, выйдя из тюрьмы, она обокрала собственную дочь, потом сбежала, где ее только ни избивали, где ее только ни насиловали, что с ней только ни случалось за ее многострадальную жизнь, каких только бед она ни пережила и каких только гадостей она ни наделала. Подняться ей нет никаких сил, она сама говорит: «Не знаю, как умирать буду, стыдно за все». Я ей говорю, – давай подниматься все-таки, пока тебе всего 58 лет, еще есть время, есть возможность подняться, – нет, уже не могу, то есть это другой вариант человеческой жизни).
Христианство оценивает жизнь в конце по тому, стыдно за то, что было, или не стыдно за то, что было. Но для этого нужна совесть, чтобы этот невылупившийся цыпленок бился в наших руках, как сказано у Чехова. Таким образом, то место, которое играет в античном миросозерцании судьба, в христианском миросозерцании, наверное, играет совесть, это основополагающее понятие, как в железобетонных конструкциях есть какие-то несущие стальные балки. Вот, пожалуй, что я вам хотел сказать, теперь давайте ваши вопросы.
Вопрос. – Вы говорите, что нет судьбы, а есть жизненный путь. Для вас не важна зависимость человека от чего-то того, что есть вне его? Вы рассказывали, что человек почувствовал, что Бог ему что-то говорит. Это разве не судьба?
– Почему судьба была так страшна для греков? И иногда страшна нам? Потому что мы ее боимся. Если мы полистаем Библию, то увидим, что слово, которое чаще всего повторяется в Священном Писании, это слово «не бойся». Если христианин хоть сколько-нибудь Бога чувствует, он не боится того, что мы называем «судьбой», поэтому он выходит победителем ее. Другое дело, что, конечно, мы попадаем в какие-то ситуации. Каждый из нас в какой-то момент жизни Бога чувствует – верующий, неверующий – чувствует какое-то прикосновение к Богу. Только одни как-то на это ответили, а другие просто приняли к сведению, иногда детям просто рассказывают: «Вот я тоже что-то такое видел». У меня был знакомый, уже старик, профессор, ученый, он говорил: «Ты знаешь, я в юности был очень верующим человеком, на службе иногда стоял, так Бога чувствовал». Я говорю: «Ну, а что же потом?». – «А потом как-то интерес к этому потерял». То есть человек почувствовал что-то, а потому это ушло, он не ответил, «потерял интерес», как он выражался, я думаю, что это не интерес, он потерял какую-то чуткость. Почему? Я думаю потому, что не ответил в какой-то момент на призыв, который шел. Откуда? Как хотите: от Бога или из глубины своего «я». Шел призыв, а он на него не ответил, в результате потерял Бога. В жизни он был довольно талантливым: не только писал свои формулы, студентов учил, он неплохо играл на рояле, но так играл, что начинал, например, какой-то этюд Шопена и не мог закончить. С детьми своими поссорился, внуков терпеть не мог, был фантастически капризным человеком, жена была страдалицей. Я думаю, что это все от того, что в какой-то момент он сломался, не ответил на этот призыв совести, а дальше все полетело под откос. Можно привести еще много подобных примеров. Я считаю, что внутренняя честность – это что-то очень важное, потому что, если человек в какой-то момент не отвечает на призыв своей совести или делает что-то вопреки тому, что требует от него его совесть (говорят «императив совести», повелительное наклонение), то человек ломается
в таких случаях.Вы, наверное, слишком юны, но, может быть, помните на экранах телевидения Президента Грузии Звиада Гамсахурдия – очень красивого внешне человека, который будучи Президентом, нажил множество врагов, был изгнан из своей страны, а затем то ли был убит в изгнании, то ли сам умер, – не совсем ясно. Мне довелось познакомиться с Звиадом Гамсахурдия лет двадцать назад в Грузии. Это был совершенно замечательный человек, борец за грузинскую культуру, за свободу грузинской церкви. Прекрасный был человек, но сломался, причем сломался дважды. Сначала сломался на личной зависти к своему другу Мерабу Костава, а потом сломался от того, что был арестован, в КГБ раскаялся и даже выступил по грузинскому телевидению с покаянием. Затем он вновь вернулся к своей деятельности правозащитника, но стал бешеным. До того, как его заставили покаяться в своей деятельности, он был нормальный человек, а после того, как он произнес это фальшивое покаяние, стал бешеным, злобным, переполненным ненависти, стал мгновенно вспыхивать, причем именно злобой и ненавистью. Это уже был тот Гамсахурдия, которого мы видели на экранах телевидения.
Таким образом, человек, который совершает какой-то нечестный поступок, может его совершить из тактических соображений, но потом он внутренне себя не восстановит, внутренне он будет разрушен. Ложь, неправда внутри нас взрывает нас. Это, как алюминиевая кастрюля, в которой замерзла вода, – ее разрывает. Так же и человека как-то изнутри разрывает ложь, разрывает дурной поступок. Человек становится капризным, злобным, раздражительным, нетерпимым, мстительным, дико требовательным к другим, способным на вторичную неправду, и, в конце концов, быстро погибает или становится неуправляемым.
Путь Иуды – чем он страшен? На самом деле Иуда предал не Христа, не своего Учителя (неужели бы Иисуса не схватили без Иуды? Иисус – не иголка, где он учил, где он ходил с учениками, знали все. Он одна из самых примечательных личностей в Иерусалиме того времени), Иуда предал свое ученичество, он предал самого себя. Он пошел к тем, кто собирался Иисуса схватить, и сказал: «Я покажу», и получил какие-то жалкие деньги в награду. Пошел, привел, но и без него бы Иисуса нашли, пусть не в этот момент, а через полчаса, через час, все равно нашли бы и схватили. В сущности никакого страшного предательства Иуда не совершил, вроде бы нам его ненавидеть не за что. Но он предал самого себя, свое ученичество, свою честность – и это его разрушило, разрушило до такой степени, что он даже раскаяться, заплакать не мог. Петр ведь тоже предал Иисуса, вы помните, его служанка спрашивает во дворе первосвященника: «И ты был с этим человеком?». Он говорит: «Нет». Другая служанка снова говорит: «Наверное, и ты был с ним? И речь твоя тебя выдает». Он говорит: «Нет. Нет, я не с ними». И тут закричал петух. Петр вспомнил, что Иисус ему этот предсказал, и горько заплакал. Почему Петр трижды отрекся от Иисуса? Из страха, биологический страх привел его к этому отречению. Потом, заплакав, он раскаялся. А Иуда из каких соображений предает Иисуса (так же безболезненно для Иисуса, ведь и то, что Петр отрекся, это ничего в судьбе Иисуса в этом момент не изменило, и то, что Иуда предал, тоже ничего не изменило)? Иуда деньги получил, Иуда предал из соображений финансовых, из соображений личной выгоды, а Петр из страха. Петр ничего не выгадал, а Иуда рассуждал: «Я на этом поимею кое-какую пользу», – и вот это его разрушило, эта идея пользы.
Чтобы предательство Иуды было понятно современному человеку, я всегда сравниваю его с такой ситуацией: Андрей Тарковский был изгнан из России, уехал во Францию, умирает от рака в Париже, а в это время какой-нибудь студент ВГИКа пишет дипломную работу под названием, к примеру «Антигуманная, антихудожественная эстетика Тарковского». Что от этого Андрею Арсентьевичу? Абсолютно ничего, он даже не узнает об этой дипломной работе. А что этому студенту? Дадут повышенную стипендию, скажем, сорок пять рублей вместо тридцати пяти или, например, путевку в Болгарию. Вот максимум, что он получит, его тридцать сребренников. А в результате он будет чувствовать себя негодяем, он же прекрасно чувствует, что ничего похожего на «Ностальгию» он снять не сможет, понимает, что это большое искусство, а он написал какую-то гнусность в своей дипломной работе. Он чувствует, что у других людей внутри сердце, легкие, другие органы, а у него сплошная помойка. Вот и Иуда точно так же. Мне многие об этом говорили, те, кто в советское время выступали с разными докладиками типа «Антисоветская деятельность Солженицына», вот такой человек и говорит: «Хожу и чувствую, что у меня внутри дерьмо». Люди были получестные, не очень смелые, временами трусливые и такими поступками себя разрушали изнутри. Вот это очень страшно. Это самое губительное.
Чем меня поразил Владимир Владимирович Познер: он где-то 10 лет назад по первому каналу сказал: «Я был негодяем, я сделал передачу против Сахарова, я говорил совершенно отвратительные вещи об Андрее Дмитриевиче по причине своей трусости, по причине своего приспособленчества». Он прямо с экрана телевидения вынес самому себе обвинительный приговор в трусости, нечестности, приспособленчестве. Я считаю, что это поступок, серьезный поступок, настоящий поступок, я за это его очень уважаю. Но мы не всегда на такой поступок способны. Это и есть покаяние: о себе сказать, отделаться от этого, перерасти свою нечестность, свою трусость, свою лживость, свое приспособленчество, вырасти, как из старой одежды. А когда человек из этого не вырастает, то ходит и чувствует, что внутри вместо сердца одна сплошная помойка. То же самое, наверное, происходит с этими моими бомжами, а те, о которых я говорил еще ранее, – мать Мария и епископ Лука – они все время могли вырастать из своих слабостей, своей трусости. Что, мать Мария не боялась, когда лазила в эту дыру в заборе, что, владыка Лука не боялся, когда принимал священнический сан в атеистическом государстве, прекрасно понимая, что его за это посадят в тюрьму, что, им страшно не было? Было, но они находили в своей вере мужество вырастать из этого страха. Главная проблема христианской жизни есть то, что она есть вырастание из наших страхов, вырастание из нашей нечестности, трусости.
Вопрос. – Почему человек отвечает за грехи своих родителей?
– Вообще-то говоря, не отвечает. Это очень важный момент. Нигде ни в Священном Писании, ни в богослужебной литературе, ни в богословии не говорится об ответственности детей за грехи родителей. Но тем не менее в народном сознании это присутствует. Постоянно слышишь от людей, что, мол, в нашей семье у людей такая судьба, вот это и это дано за грехи, например, дедушкины грехи. Была у меня знакомая семья, где прадедушка когда-то очень нехорошо бросил свою жену, после этого получилось так, что и его дочка, и внучка, и правнучка очень неудачно выходили замуж. Они говорили, что это наказание за его грех. На самом деле, зная и ту, и другую, и третью, я могу сказать, что они все были очень капризными, эгоистичными и раздражительными дамами и совсем не наказанием за грех какого-то мифического прадеда были их несчастья, а просто результатом их эгоизма, капризности и истеричности.