Строители
Шрифт:
Здравствуй, новый строительный день!
Ты будешь, наверное, трудным, как всегда. Но когда ты закончишься, дома обязательно станут выше.
В маленьком окошке прорабской показалось испуганное лицо Сокова и сразу исчезло. Когда я вошел, он стоял у полки и озабоченно рылся в чертежах.
За столом, недовольно хмуря брови, сидела нормировщица Нина. Увидев меня, она еще больше нахмурилась.
— Ну, как у вас тут? — бодро спросил я, предчувствуя грозу.
— Посмотрите, Виктор Константинович, сколько нарядов выписал Соков за один день. — Нина протянула мне кипу бумажек. — Ерунда какая-то, вот посмотрите:
Я повернулся к Сокову.
— Действительно, для чего это?
В это время зазвонил телефон, и Соков с облегчением схватил трубку. Однако как ни старался прораб растянуть разговор, он все же закончился.
Так и не ответив мне, Соков взял со стола пачку нарядов и по привычке начал машинально перебирать их.
— Николай Семенович! — от негодования лицо Нины стало пунцовым. — Да это же не чертежи.
Соков очнулся и тихо сказал:
— Мы тут с Петром Федоровичем Луганкиным… То есть я… решили: чтобы «дожать», как вы выразились, аккордную оплату, нужно выписывать наряды на все работы… любые работы… — Он снова замолчал, потом виновато добавил: — Конечно, Нине Сергеевне много забот. Но без этого, Луганкин говорит… то есть я говорю, без этого нет системы.
Соков положил наряды на краешек стола, подальше от восемнадцатилетней Нины Сергеевны, и со смесью опаски и надежды посмотрел на меня.
Значит, тут побывал Петр Федорович Луганкин, я начал кое-что понимать.
— Пойдемте, Николай Семенович, — сказал я Сокову. — Посмотрим, как все это выглядит на стройке.
Мы вышли. Как я ни заставлял Сокова идти рядом, он все время держался «уступом влево».
У компрессора, похожего на большой металлический сундук (конструкторы почему-то всегда забывают о внешнем виде машин), нас окликнул Гнат, первый лодырь и грубиян в нашем управлении.
Кто только не брался за него. Прораб Быков подходил к нему с лаской. Из больших черных глаз Быкова лилась на Гната гипнотическая волна нежности. Но Гнат не обращал на него внимания. С начала рабочего дня он еще кое-что делал, но после обеда засыпал на куче песка у растворного узла. Будил его бульдозер, который в три часа приходил и таскал песок. Гнат обижался и всем говорил, что бульдозеристы — хамы.
Прораб Анатолий был к нему строг. «Я ему не размазня Быков, я его быстро скручу», — грозился Анатолий. Гната определили в комплексную бригаду, установили ему строгий регламент работы.
На этой площадке песка не было, но Гнат дремал, облокотившись на подоконник.
— Слушай, лодырь, — как-то не выдержал Анатолий, — не пойдешь ли ты, знаешь куда…
— В отдел кадров? — сквозь дремоту спросил Гнат.
— Вот, вот, это я и думал, — обрадовался прораб.
Наконец его вызвал к себе начальник управления Шалыгин, а минут через десять секретарша вела Гната ко мне, передав приказ Шалыгина заняться его воспитанием.
Гнат — молодой широкоплечий парень со светлым ежиком волос — развалился в кресле и пренебрежительно сказал:
— Тронутый наш начальничек, что ли? Я требую, чтобы мне создали условия, а он смотрит на меня и молчит… Так ты что, агитировать меня будешь?
Я действительно попробовал агитировать, призвав на помощь
и книги, и фильмы, и весь свой жизненный опыт.Мне казалось, что я говорил убедительно о человеческом достоинстве, о любви к профессии, о коллективе.
Гнат слушал меня не перебивая, а когда я закончил, лениво поднялся:
— Интересно, инженер, говоришь. Я бы рад послушать еще, да вот уже рабочее время кончилось. Если хочешь, вызови с утречка завтра…
Я опешил, не зная, что ответить. Гнат усмехнулся и, уходя, приветственно поднял руку:
— Адью, инженер.
Но что это с ним случилось сегодня?
— Видишь, инженер, вкалываю. А почему? Думаешь, твоя беседа повлияла? Как бы не так. Николай Семенович нарядик аккордный выписал. Вчера десятку заработал, — он похлопал меня по плечу. — Соображаешь, инженер, невыгодно прохлаждаться… Чего молчишь? Опять недоволен?
Я думал: сколько было разговоров о простоях компрессора, сколько увещеваний — и все впустую. А вот сейчас лентяй Гнат «вкалывает».
— Нет, Гнат, я доволен, я рад за тебя.
Только миг его лицо отразило растерянность. Он нагнулся к молотку и включил его. Молоток затарахтел, подпрыгивая от нетерпения.
Пройдет много времени, будут и разочарования, пока портрет Гната, лучшего ударника, вывесят на Доске почета района, но это утро было началом и крепко запомнилось мне.
— Эх, инженер, — закричал он, — как бы мне так ходить, как ты, и благодарить ишаков… а? — Он легко поднял одной рукой отбойный молоток. — А скажи, при коммунизме тоже будет эта трясучка? Ух, всю душу вытрясла!
— Ладно, чего зря болтаешь, — вдруг строго сказал Соков.
Это было странно, но больше всего меня удивило поведение Гната. На другого прораба посыпался бы град слов-ударов, а тут Гнат вытянулся, шутливо приложил руку к голове:
— Есть, Николай Семенович! — Потом опять покровительственно обратился ко мне: — Адью, инженер, приятно с тобой поговорить, да, видишь, нет времени.
Он подмигнул своему напарнику, черноволосому крепышу, который даже рот открыл от восхищения, наблюдая, как Гнат ведет дипломатические переговоры с начальством.
Еще через полчаса я установил, что аккордные наряды были у всех рабочих: у бригады Степана Гуреева, у звена арматурщиков, у отдельных рабочих.
Когда я уже собрался уходить, ко мне подошел плотник Фадеев, худой высокий старик. Время уже побелило его волосы и клинообразную бородку, но Фадеев назло ему упорно не шел на пенсию.
— Виктор Константинович, — сказал он хмуро, протягивая мне наряды, — зачем прораб сует мне эти бумажки? Всю жизнь работал, а в конце месяца выводили зарплату. Чего хочет от меня Николай Семенович? Не пойму.
— Это так нужно? — повернулся я к Сокову.
— Да, если аккордный наряд хорош, то он хорош для всех и для Николая Пантелеймоновича…
— Ну смотри, Николай Семенович, — хмурое лицо Фадеева вдруг разгладилось. — Беру твои наряды, но смотри… — Он вдруг тонко рассмеялся. — Разорю.
Так у нас партийным секретарем Луганкиным и прорабом Соковым был открыт первый закон: «Внедряя систему, не делай исключений».
Вполне возможно, что где-то этот закон уже давно известен, или, наоборот, в каком-то научном труде он полностью отрицается. Мы не претендуем на первооткрытие и не навязываем его другим, мы открыли этот закон для себя.