Стриптиз
Шрифт:
— О, мое любимое.
Дальше шуршание упаковки.
Не выдерживаю и захожу на кухню. Хочу застать этих двух воришек с поличным.
Первой оглядывается Аленка. Спускается со стула и бросается ко мне в объятия. Обнимаю ее крепко. Она еще пахнет сном.
А взгляд цепляется за Олега. Смотрим друг на друга. Никто не улыбается, только глаза яркие, полные каких-то смешинок. Или это обычные блики?
Он скрестил руки на груди и облокотился на столешницу. Ровно в том месте, где была вчера я.
Мажу по этому месту взглядом и краснею. При дневном свете все кажется
— Я проснулся от того, что на меня кто-то смотрит, — переводит взгляд на Аленку и ведет бровями, — сидела в кроватке и будила меня своими глазами. Она всегда такая?
— Какая?
— Добивается своего?
— О да, — закатываю глаза. Ольшанский даже не представляет насколько она упрямая.
— Поэтому не мог же я уехать вот так — на глазах у ребенка.
Понимаю — врет. Он и не собирался никуда уезжать.
Мне тяжело было признаться, что я не хотела, чтобы он уезжал.
Мы не можем прервать нашу нить, которую вяжем взглядами. Дергаюсь, чтобы обнять его. Порыв такой. И останавливаюсь. Что это вообще будет значить? В нашем прошлом было более определенно все, нежели сейчас.
— Завтрак? — разбавляю паузу. Ольшанский старается улыбаться, но получается только грустная ухмылка.
— То есть не гонишь меня?
Такой уютный сейчас стоит в мятых после вчерашнего брюках. Сверху голый. Провожу быстро взглядом, хочу остаться незамеченной, как и Аленка с Олегом, которые печенье ели. Не получается. Он хватает его и, кажется, пленяет. Потому что сдвинуться с места не могу. Цепенею.
Аленка успела сбегать и быстро переодеться, пока мы стояли на разных концах кухни, как чужие. Но вчера мы были так близки, что ближе уже некуда. Наколками выбиты в области сердца.
— Ален, а что мама лучше всего готовит на завтрак?
Дочка бегает вокруг нас, танцует.
— Хрустяшки, — она подбегает и прыгает на Олега. Тот успевает сконцентрироваться и поймать ее. Ловкий. Сердце еще раз проворачивается от чувств к нему.
— Мамины хрустяшки? — удивляется.
Прикрываю рот рукой, хочу засмеяться. Звучит и правда так себе. Но это название я и придумала. Если сейчас Аленка еще и все ему расскажет, то от стыда сгорю.
— Ну это как корочка у блинчиков. Только они все хрустят.
Ольшанский быстро косится в мою сторону и прищуривает глаза. Становится просто дико сексуальным. Шелковая ткань цепляется за колючие мурашки, доставляя дискомфорт.
— Мамины хрустяшки, — повторяет.
Боже, и смотрит так дерзко. Дыхание пропадает. Воспоминания играют: столешница, его руки, пальцы, которые он облизывал, а они в моей смазке, дикие поцелуи, варварские. Губили сладко.
— Будешь? Пробовать? — Голос не узнаю свой. Звучит он глухо.
— И ты еще спрашиваешь?
В помещении становится невыносимо душно.
Трясущимися руками достаю все, что нужно для хрустяшек. В голове несколько раз повторяю рецепт и последовательность, чтобы ничего не спутать. Олег рядом, я чувствую его тело своим, от него жар исходит и шпарит им мое тело.
— Алена, не хочешь помочь?
Присутствие дочери рядом
хоть как-то сдержит Ольшанского.Дочка подбегает, ловко забирается на стул, и мы вместе смешиваем все, что я достала из шкафов. Отвлекает ненадолго. Мы с ней сосредоточены обе.
Кожу спины только печет, как после солнечного ожога.
— Ну что? Готово? Запах обалденный, — Олег не выдерживает. Подходит вплотную.
— Еще чуть-чуть, — стараюсь отстраниться, а он ласково целует меня в плечо через ткань. Даже так импульсы запускает, я стон сдерживать стараюсь.
Чертов Ольшанский. Не сидится ему за столом!
Накрываю на стол трясущимися руками. Волнуюсь малость. Завариваю чайник, а фарфоровую крышку ровно опустить не могу. Ее потряхивает, и она позвякивает.
Усаживаемся все вместе. Олег во главе стола. Расселся как хозяин, только улыбку вызывает. И как у него получается?
Аленка по правую руку от него, я по левую.
Сидим молча, только блинчиками хрустим и глазами друг в друга стреляем метко.
— И правда вкусно, — мычит от удовольствия. Больше всех съел. А мне приятно. До кричащих спазмов приятно.
— Ничего особенно. В прошлый раз получилось лучше, — подношу чашку ко рту и скрываю коварную улыбку.
Наши препирания — это что-то особенное. Метки на сердце ставят, как граффити на стенах — при первом взгляде мазня полнейшая и безвкусица, но если приглядеться, то в этом есть какая-то изюминка. Или безуминка.
— Ты сейчас не старалась, выходит? — смотрит в упор и ухмыляется. Отбивает мою атаку. — Надо исправить недоразумение, Нинель, — скрещивает руки и локтями опирается на стол. Довольный, сытый котяра.
??????????????????????????Слов больше не нахожу. Повисли где-то в голове неоформленными предложениями. Ну и пусть себе висят дальше.
Мне ведь в данную минуту так хорошо и правильно. Будто я и не знаю, что может быть по-другому: одиноко, паршиво, обидно. Много состояний я переживала на этой кухне за этим самым столом. Всего и не запомнишь.
Но сейчас я словно прочувствовала непонятное мне слово семья.
Я не знаю ничего про семейные вечера, про воскресные завтраки, кто и где мой папа и почему он нас бросил. Не проникалась любовью мамы, если она была.
Только Аленка понемногу исправила эту несправедливость.
А сейчас последним пазлом стал Ольшанский.
Ведь как дура чувствую себя такой счастливой. И мне хочется, чтобы это состояние не заканчивалось. Разговоры эти, взгляды, хрустяшки, которые я раньше терпеть не могла готовить — все сливается в картинку под названием “семья”.
Мысль радостная, но страшно в ней признаться.
— Я хочу повторить вчерашний вечер, — тихо произносит. Аленка еще с нами, но вот-вот закончит есть и убежит.
— Ты про какую его часть? — шепчу.
Его взгляд красноречивый, заставляет покрыться румянцем.
— Начнем с ресторана. Хочу на этот раз по-нормальному.
Удивляюсь. Такой же упертый, как и Аленка. Как такое возможно? Они будто и правда родственники.
— Мне понравился и вчерашний вечер.
— Нинель, — давит интонацией.