Чтение онлайн

– Дяденька! Дяденька!
– позвал Тим главного. Мальчик почему-то решил, тот, кто держался несколько в отдалении и есть главный над спаями.

Главный вздрогнул от пронзительного детского голоса и резко повернулся. Спаи тут же дернулись к мальчишке, но их остановили. Все и враги и жертвы подчинились простым правилам игры ,,замри-отомри. Статику сцены нарушал только Тим. На слабых, не гнущихся ногах, с потяжелевшей бутылкой, он подошел близко, насколько хватило смелости.

– Дяденька, а можно Лина попьет?

Его изучали долго. Так долго словно собирались повторно зачислять в школу. Тогда врачиха ощупала его со всех сторон, даже заставила снять трусы. Если бы не мама, ни за что бы не снял.

– Кто?

Тим указал на Лину.

– Почему бы нет, - согласился главный и сделал дозволяющий жест.

После знака произошло многое. Лину вытолкнули из общего строя, а остальных повели дальше. Ребята оборачивались, замедляли шаги, надеялись, он попросит и за них. Они надеялись на него. В другой ситуации Тиму было бы стыдно. Он назвал бы себя трусом и предателем. Но не теперь.

Главный продолжал смотреть детей. Что выражал его прилипчивый холодный взгляд. Простое любопытство? Попытку понять побуждения и логику поступка мальчишки? Ухватить невидимую нить связующую детей? Поиск способа заставить взяться за нож? Спровоцировать к действию?

– На, попей - протянул Тим воду девочке.

Лина прижалась к Тиму. Крепко-крепко. Мальчик почувствовал, она дрожит. Она боится. Очень. А он? Он боится? Удивительно, но нет. Теперь нет. Рядом с ней - нет! У него нет такого права бояться. Ни главного, ни спаев, ни пустого двора.

Гордое мы в месте! будет признанием в трусости, боязни принять ответственность и поэтому...

Она со мной!
– смело поглядел Тим на главного.

Возможно, этого взгляда тот от него и ждал, а дождавшись, развернулся и ушел.

Пусто и тихо. Не пусто. Их двое. А то, что тихо? Тишина может символизировать все что угодно. Было тихо до сотворения Мира, и будет тихо, когда Мир загнется. Знать бы, что она означает сейчас? Начало или конец?

***

11.

От черных мыслей не смогли отвлечь ни залитый солнцем луг, усеянный белыми ромашками, ни, как Чили показалась, маячившая вдалеке спина динго, ни трудный спуск в сумрак сырого оврага. Даже змея, мелькнувшая в траве в метре от ноги, не вызвала у нее повышенного сердцебиения. Чили некогда отвлекаться, она нянчила свою неприязнь. Впрочем, неприязнь слишком малая цена за содеянное. Помыслы Пахи тянули на большее. На ненависть. Чистую и холодную, как осенний лед в ручье. С её упорством успех в начинании обеспечен. Единственное что Чили приняла, позволила себе принять, его предупреждение.

– Идешь следом. Ничего не трогаешь и смотришь куда наступаешь. Как обычно.

Нет, как обычно уже не будет! Не будет! Он что не понял? Все в его и её жизнях разделилось на до и после Нитей.

Грешно заподозрить Паху в умышленном выборе наиболее трудного пути, но порой девушка так думала. Думала, и многое бы отдала поменяться с ним местами. На денек. Таскалась бы по всем буеракам, какие встретились, а он бы ныл и канючил отдохнуть. Но чего не дано, того не дано. Приходится довольствоваться злым взглядом в спину и руганью сквозь зубы, и скакать по камням, шагать по песчаной отмели, лезть в бурелом, чапать по сырому подтопленному лугу, ждать очереди пить из тихой медленной речушки или крохотного ключа, где воды с пригоршню.

В кашеварах теперь бессменно Паха. Предложил бы ей, с радостью бы послала. Но Паха все делал сам. Он вообще до обидного мало давал причин сорваться и дать волю накипевшей обиде. Разве только своим присутствием. Но как без него? Вернее куда?

Они не разговаривали, потому варево Паха ел первым и оставлял Чили. Она наблюдала за ним в желании позлорадствовать, попадись ему кусок пожирней. Объедает! Но хлебово одинаково жидко обоим. Нарезанное мясо брал по порядку, не выбирая. Один раз Чили оставила ложку в котелке, всем видом показывая, мыть не собирается. Паха вытряхнул ложку в траву. Котелок помыл. Пришлось тащится полоскать столовый прибор. Одной, в сумраке вечернего леса, обмирая от каждого звука.

Еще одно... Когда готовил ночевку, ломал лапник, постелить мягче, скидывал в общую кучу, ровнял и застилал брезентухой. Ложиться приходилось спина к спине (ничего не поделаешь таков комфорт) поровну накрыватся тощеньким одеялом, для тепла. Она считала спать ей жестче, а угол одеяла с его стороны больше. И обратного не доказать хоть ты тресни. Увидеть плохое там, где оно отсутствует, надо уметь. Она училась. Понемногу.

После отбоя, Чили долго не спала, думала о доме, представляя свое возвращение. С удовольствием погружалась в сосущую тоску и утешалась - очень-очень скоро вернется в обычный ей мир. В такие мгновения сожалела, что настояла вести её в какой-то Хар-ойн. Но идти на попятную, не собиралась. Хотя здраво рассудить, так поступить и следовало. Скорее отделается от этого гада, скорее забудет случившийся с ней кошмар.

Лес стоял плотной стеной. В белом березовом строю редкие осины. Позади, вторым эшелоном сосны и ели. В полуденном безветрие должно быть тихо, но слышны треск, шуршание, стук и возня.

Паха подал знак. Чили не поняла жеста.

– Пригнись, - еле расслышала она. Сердце девушки тревожно стукнуло. Первое что пришло на ум - пасечники.

Сам Паха присел на пятку и разглядывал лес с уровня подлеска.

Чили ничего не видела. Кроме паутины на вывороченном комле сгнившей осины. Чудилась всякая хрень, из Armpit. Вот в такой же чаще, их атаковали королевские гиены. Спрашивается, какой дурак придумал название, если в игре ни одного королевства? Но здесь не игра. Здесь все могло обернуться гораздо проще и несравнимо хуже.

Стоять, согнувшись неудобно, а долго сидеть на корточках без привычки невозможно. Чили уже присматривалась примоститься удобней, но Паха предупредил.

– Муравейник за тобой.

– Знаю, - огрызнулась девушка. Соврала. Муравейник просмотрела.

– Пошли, - позвал Паха, но темп шага значительно сбавил.

Старая заимка, разоренная буквально вчера-позавчера. Небольшой четырехстенок, крыша обрушена внутрь, ставни выкорчеваны из гнезд. Дверь не сорвана, а выбита мощным ударом. Стяжка из досок переломилась и завалилась внутрь. Возле стены труп. Ребра выдраны. В человека запустили когти и выдернули ребра. В огромной ране собран лиственный мусор. Паха безбоязненно подошел к телу, осмотреть. Указал Чили на болтавшийся на поясе макаров. Не взведенный арбалет валялся в сторонке.

– Зевнул. Не уберегся. Или не успел.

В другой бы обстановке Чили напомнила - он видно забылся, лезет с разговорами. Но здесь, над растерзанным телом, промолчала. Паха говорил не ради примирения, а остеречь. Поднял за рукав левую руку. Пальцы обгрызены по последние фаланги. На правой тоже самое. Подошел к стене, потрогал-поковырял свежие порезы на черном боку бревен. Чья-то когтистая лапа чиркнула и изуродовала дерево в щепу.

Медленно, вглядываясь в примятую траву, обходили заимку. Паха искал и изучал оставленные налетчиками следы. Над некоторыми долго сидел, расправляя стебли, некоторые только бегло оглядывал. Чили не отставала и честно сознавала себя никчемной, бестолковой, ни на что не способной и ни к чему не приспособленной.

За домом еще убитые. Двое. Первому размозжили голову. И не просто размозжили, а снесли полчерепа. Второй приколот к стенке грубо отломанной дровиной. Корявый сук, собирая кишки в расщеп, прошил плоть и вонзился между бревнами. Убийца собрал кровь в свернутый кульком лист лопуха. Паха наступил на ,,чару, но Чили приметила. Что же она совсем безглазая что ли? Но и это не все. У мертвого оторвана рука. Вокруг сустава клочья мышц и сухожилий.

Желание одно, закрыть глаза. Зажмуриться крепко-крепко и еще наложить ладони. Для гарантии. Поодаль, в траве, друг на друге, кучей, несколько тел в ужасающем состоянии. У всех рваные множественные раны, торчат голые кости.