Чтение онлайн

— Это так.

— Но пятнадцать дней тому назад, вечером, когда Вы находились в клубе, баронесса Репстейн, присвоившая все эти ценности без Вашего ведома, вышла отсюда с дорожной сумкой, в которой находились как все Ваши деньги, так и драгоценности княгини де Берни?

— Да.

— И с тех пор ее больше не видели?

— Нет.

— Так вот, существует важная причина того, что ее более не видели.

— Какая же?

— Баронесса Репстейн убита.

— Убита! Баронесса! Вы сошли с ума.

— Убита, причем, по-видимому, нынешним вечером.

— Повторяю, Вы сошли с ума! Как она могла быть убита, если сыщики идут по ее следам, так сказать, шаг за шагом?

— По следам другой женщины.

— Какой это женщины?

— Сообщницы

— Но кто же он сам?

— Тот самый человек, который в течение пятнадцати дней, зная, что Лаверну, в силу того положения, которое он занимал в этом особняке, раскрыл истину, держал его взаперти, принудил к молчанию, угрожал ему, запугивал; тот самый, который, застав Лаверну, передающего свое сообщение приятелю, хладнокровно устранил его ударом стилета.

— Значит, это доктор?

— Да.

— Но кто же этот доктор? Кто этот преступный гении, это дьявольское существо, которое появляется и исчезает, убивает во мраке, и не вызывает ничьих подозрений?

— Вы об этом не догадываетесь?

— Нисколько!

— И хотите знать?

— Хочу ли! Вы знаете, где он скрывается?

— Да.

— В моем особняке?

— Да.

— И полиция разыскивает его?

— Вот именно.

— Кто же это?

— Вы сами.

— Я?!

Не прошло десяти минут с тех пор, как Люпэн и барон впервые встретились, а поединок уже начался. Обвинение было высказано, точное, резкое, беспощадное.

Он повторил:

— Вы сами, снабженный фальшивой бородой и парой очков, сгорбившись пополам, как глубокий старик. Короче говоря. Вы, барон Репстейн; и это Вы, по весомой причине, о которой никто и не подумал, ибо если это дело не было бы задумано Вами лично, оно осталось бы необъяснимым. Поскольку же баронессу убили Вы, чтобы избавиться от нее и тратить Ваши общие миллионы с другой женщиной, поскольку Вы убили также управляющего Лаверну, дабы устранить опаснейшего для Вас свидетеля… О, в таком случае все находит объяснение!

Барон, который в начале разговора стоял, наклонившись к незваному гостю, с лихорадочной жадностью ловя каждое его слово, — барон теперь выпрямился и глядел на Люпэна, будто перед ним действительно был безумец. Когда же тот окончил свою речь, он отступил на два или три шага, словно для того, чтобы произнести слова, которые, в конце концов, так и не прозвучали. Затем он направился к камину и позвонил.

Люпэн не пошевелился. Улыбаясь, он ждал.

— Можете ложиться спать, Антуан, — сказал барон появившемуся слуге. — Я провожу мсье.

— Тушить ли свет, мсье?

— Оставьте его в вестибюле.

Антуан ушел. А барон, вынув из письменного стола револьвер, вернулся к Люпэну, положил оружие в карман и спокойно объявил:

— Простите, мсье, за эту маленькую предосторожность, к которой я принужден на тот маловероятный случай, если Вы действительно — сумасшедший. Нет, конечно. Вы не сумасшедший. Но вы пришли сюда с целью, которую я не в силах понять, и бросили мне такое невероятное обвинение, что мне хотелось бы непременно узнать его причину.

Его голос выдавал глубокое волнение; печальные глаза, казалось, наполнились слезами.

Люпэна охватила дрожь. Неужто он ошибся? Гипотеза, подсказанная ему интуицией, покоилась на хрупкой основе незначительных фактов; неужто она оказалась ложной? Но тут его внимание привлекла деталь: в разрезе жилета он заметил острие булавки, воткнутой в галстук барона, и убедился таким образ ом в ее необычной длине. Золотой стебелек, к тому же, был трехгранным и представлял своего рода кинжал, очень тонкий и изящный, но в опытных руках — смертельно опасный.

Теперь Люпэн уже не сомневался в том, что именно эта булавка, украшенная великолепной жемчужиной, стала тем оружием, которое пробило сердце несчастного Лаверну.

Он тихо сказал:

— Вы дьявольски сильны, господин барон.

Сохраняя серьезный вид, барон по-прежнему молчал, словно ждал объяснений,

— Да, дьявольски сильны. Так как вполне очевидно, что баронесса, реализовав Ваши ценности, действовала по Вашим же указаниям, точно так же, как в тот день, когда взяла, будто для покупки, драгоценности княгини. Вполне очевидно также, что женщина, вышедшая из Вашего дома с дорожной сумкой, была не Вашей женой, но сообщницей, вероятно — любовницей, и эта Ваша любовница намеренно увлекает за собой через всю Европу целый хвост преследователей, возглавляемых нашим добряком Ганимаром. Комбинация, надо сказать, замечательная. Чем рискует эта женщина, поскольку разыскивают не ее, а баронессу? И кого стали бы искать, кроме баронессы, поскольку Вы назначили премию в сто тысяч франков тому, кто найдет именно Вашу жену? О! Сто тысяч франков, доверенных нотариусу, — какой гениальный ход! Господин, депонирующий сто тысяч франков у нотариуса, не может лгать. И разыскивать продолжают баронессу. И предоставляют Вам возможность спокойно доделать свои делишки, подороже продать Ваших скакунов, обстановку особняка, получше подготовиться к бегству. Боже, как это все нелепо.

Барон не дрогнул. Он приблизился к Люпэну и молвил с прежней невозмутимостью:

— Кто Вы такой?

Люпэн рассмеялся.

— Какое это, при данных обстоятельствах, может иметь значение для Вас? Предположим, что я — посланец судьбы и явился из мрака безвестности, чтобы Вас погубить.

Он резко поднялся, схватил барона за плечо и бросил ему в лицо прерывистыми словами:

— Либо чтобы спасти тебя, барон. Послушай же. Три миллиона баронессы, почти все драгоценности княгини, деньги, которые ты получил сегодня за свои конюшни и недвижимое имущество, — все это тут, в твоем кармане или в этом сейфе. Ты готов к побегу. Там, за портьерой, виден твой чемодан. Бумаги на твоем столе в порядке. Этой ночью ты должен исчезнуть на английский манер — не прощаясь. Этой ночью, тщательно загримированный, неузнаваемый, со всеми мыслимыми предосторожностями, ты должен присоединиться к своей любовнице — той, ради которой убивал; и это, несомненно, Нэнси Дарбель, та самая женщина, которую Ганимар задерживал в Бельгии. Есть одно лишь препятствие — внезапное, непредвиденное, — полиция, двенадцать полицейских, которых под твои окна привели разоблачения Лаверну. Ты сгорел! Так вот, я тебя спасу. Один звонок по телефону, и к трем или четырем часам утра два десятка моих друзей устранят появившуюся на твоем пути преграду, выведут из игры двенадцать агентов префектуры, — и дело сделано, мы смываемся без лишнего шума. В качестве условия — пустяк, для тебя малозначащий, — раздел миллионов и драгоценностей. Идет?

Он наклонился к барону и внушал ему это с неодолимой энергией. Тот прошептал:

— Начинаю понимать. Это шантаж.

— Шантаж или нет, называй как хочешь, любезный, — надо поступать так, как я решил. И не думай, что в последнюю минуту я сломаюсь. Не говори себе: «Это джентльмен, которого страх перед полицией заставит призадуматься. Если я рискую, отказывая ему, он тоже рискует — ему грозят наручники, камера, все беды мира, ибо на нас обоих идет травля, как на диких зверей». Ошибка, господин барон. Я всегда сумею выпутаться. Так что речь теперь единственно о тебе. Либо — все пополам, либо — эшафот. Идет?

Резкое движение. Барон высвободился, выхватил револьвер и выстрелил.

Но Люпэн предвидел нападение, тем более что черты барона утратили свою уверенность и постепенно, под воздействием страха и ярости, приняли свирепое, почти скотское выражение, которое свидетельствовало о приближении до сих пор сдерживаемого взрыва.

Барон выстрелил дважды. Люпэн вначале отскочил в сторону; затем бросился ему под ноги, схватил и опрокинул. Резким усилием барон снова высвободился. Противники схватились врукопашную; борьба стала жестокой, упорной, яростной.