Сочинения
Шрифт:
– По-моему, мистер Джордж тоже очень образован да и остроумен на свой лад, – заявила Тео, – И у него прекрасные манеры – это уж вы должны признать. Даже госпожа де Бернштейн это находит, а уж она-то знает свет. Право, у мистера Джорджа в его манере держаться есть что-то возвышенное, такого благородства я не встречала больше ни у кого. И в выборе книг, я заметила, он отдает предпочтение самым изысканным, благородным сюжетам – они нравятся ему, вопреки всем его насмешкам. Конечно, у него иронический склад ума, но ведь он высмеивает только недостойных людей и недостойные поступки. Я убеждена, что сердце у него самое мягкое. Не далее как вчера, после того как он, по вашим словам, был так язвителен, я случайно поглядела из окна и увидела, что он остановился на углу возле лотка и угощает
– Но ты знаешь их наизусть, моя дорогая? – спросила миссис Ламберт.
– О да, маменька! – воскликнула Тео. – Я знаю их… Ах, все это вздор.
Тут, как я понимаю, мисс Тео, зардевшись, словно майская роза, и вся трепеща, чмокнула маменьку в щеку и убежала. Почему она оборвала себя на полуслове? Да потому, что маменька посмотрела на нее как-то странно. А почему маменька посмотрела на нее как-то странно? А почему сама мисс Тео смотрит вслед мистеру Джорджу, когда он уходит, и ждет не дождется его прихода? Ах, боже мой, а почему расщветают розы и почему вспыхивают румянцем щеки? Да потому, что, хотя время летит вперед, все остается по-старому. Как всегда, весной набухают почни; как всегда, лето – пора цветения; как всегда, осень – пора посева; и, как всегда, зимой облетевшие, усыпанные снегом верхушки деревьев дрожат и поскрипывают на ветру.
Стоило появиться Джорджу, и Тео уже сбегала по лестнице вниз с жарко бьющимся сердцем и пылающими – уж не в его ли честь? – щечками; и сдается мне, что она попросту не отходила от окна, из которого открывался вид на улицу и откуда можно было наблюдать, какую щедрость проявил кто-то к подметальщику улицы или как кто-то покупал яблоки у торговки. Когда же у парадного появлялся Гарри, она не покидала своей комнаты и своего рукоделия или своей книжки, а принять молодого человека посылала сестру или кого-нибудь из братьев, если старший, приехав на каникулы из колледжа, находился дома или младший, будучи отпущен доктором Кризиусом из Чартер-Хауса, тоже был здесь. И каким острым зрением должна была обладать мисс Тео, чтобы безошибочно – а частенько это к тому же случалось в сумерках – отличить Джорджа от Гарри, то ли по волосам – темным у одного и белокурым у другого, – то ли по сложению, хотя братья были столь схожи, что все их постоянно путали. Но Тео – это можно сказать с уверенностью – подобной ошибки не совершала никогда. Этти же, в свою очередь, ни в какой мере не приходила в волнение, не напускала на себя суровости и не говорила колкостей, когда в гостиной ее маменьки появлялся темноволосый джентльмен.
Наши герои могли запросто, когда им вздумается, посещать дом мистера Ламберта и оставаться в нем, сколько их душе будет угодно, и вот однажды тот из них, который был златокудр, сидел на кушетке в гостиной с видом еще более праздным и унылым, чем обычно, когда кто-то – ну кто же, как не мисс Этти? спустился вниз по лестнице. Что ни говорите, а разве это не поразительное совпадение (хотя обе молодые особы скорее дали бы себя четвертовать, чем признались в существовании какого-то тайного сговора), что стоило в доме появиться Гарри, как вниз спускалась Эттп, а когда наведывался Джордж, в гостиной каким-то образом оказывалась Тео? Итак, в соответствии с установившимся распорядком мисс Ламберт-младшая явилась в гостиную, дабы занять разговором молодого виргинца.
После обычных приветствий и обмена любезностями молодая хозяйка спросила:
– Позволено ли мне поинтересоваться, сэр, что повергло сегодня вашу милость в такое уныние?
– Ах, Этти! – отвечал он. –
А что мне еще прикажете делать, как не впадать в уныние! Помнится, когда мы с братом были мальчишками, – а я, признаться, был таким лентяем и бездельником, каких мало, – я всегда с нетерпением ждал каникул и приставал с этим к моему наставнику, а потом все каникулы проводил, качаясь на калитке или броеая плоские камешки в пруд, и эти пустопорожние Дни были самыми унылыми. А теперь я тоже ве знаю, чем себя занять с утра и до позднего вечера.– Завтрак, потом прогулка, потом обед, потом опять прогулка, потом чай, потом ужин. И еще трубка вашего излюбленного виргинского табака, не так ли? – говорит мисс Этти, тряхнув головой.
– Знаете, Этти, когда я был на днях с Чарли в школе, меня так и подмывало сказать его учителю: «Поучите меня чему-нибудь, сэр. Этот тринадцатилетний мальчик куда лучше меня знает латынь и греческий, а ведь я на десять лет его старше. Я целыми днями слоняюсь без дела и вполне мог бы снова взяться за книги, чтобы наверстать то, что по своей лености упустил, будучи мальчишкой». Почему вы смеетесь, Этти?
– Я смеюсь, потому что представила себе, как вы стали первым учеником и учитель вызывает вас отвечать урок! – воскликнула Этти.
– Я бы не стал первым учеником, – смиренно заметил Гарри. – Вот Джордж – тот в любом классе был бы первым, но я, понимаете, не очень-то способен к учению, а в молодости был к тому же страшно ленив. У нас на родине не принято, чтобы учителя пускали в ход трость, а мне бы это пошло на пользу.
Этти постучала ножкой по полу и поглядела на крепко сбитого молодого человека, с унылым видом сидевшего напротив нее.
– Даю слово, это не повредило бы вам и сейчас! – без обиняков заявила она. – Может быть, Чарли рассказывал вам, как их секут в школе? Уж не его ли рассказы пробудили в вас такое страстное желание подвергнуться порке?
– То, что он рассказывал мне про школу, – простодушно отвечал Гарри, заставило меня понять, что я бездельничал, когда должен был трудиться, и что у меня нет таланта к учению. Да и вообще на что я гожусь? Растранжирить свою долю наследства здесь, за океаном, да околачиваться в кофейнях или скакать за сворой гончих у себя на родине? Нет, ни на что я не гожусь, ни на что!
– Как! Чтобы такой высокий, сильный, храбрый мужчина был ни на что не пригоден? – воскликнула Этти. – Да будь я трижды ни на что не пригодна, я и тогда нипочем не призналась бы в этом женщине!
– Но что мне делать? Я просил у матушки разрешения поступить на военную службу, но она ничего мне не ответила, А ведь только на это я и пригоден. Купить офицерский чин мне не на что. Я промотал все свои деньги, да еще столько взял у брата, что больше не могу просить у него и нипочем не стану. Эх, если бы матушка согласилась отпустить меня на военную службу, я бы, кажется, запрыгал от радости.
– Вот еще! Настоящий храбрый мужчина не станет ждать, пока женщина пристегнет ему шпагу и вычистит его ружье! Что это вчера рассказывал нам папенька об одном молодом придворном, по имени сэр Джон Армитейдж…
– Джон Армитейдж? Я встречался с ним у Уайта и в клубах. Очень приятный молодой дворянин. У него большое поместье где-то на севере.
– И к тому же он помолвлен с одной из наших прославленных красавиц – с мисс Хоу, сестрой лорда Хоу… Но ведь это, мне кажется, не может служить помехой для джентльмена?
– Помехой? К чему? – спросил Гарри.
– Помехой на пути к славе! – отвечала мисс Этти. – Думается мне, что ни одна по-настоящему храбрая женщина, как бы ни любила она своего жениха, не скажет ему: «Останься!» – когда родина говорит: «Иди!» Сэр Джон добровольно вызвался принять участие в предстоящем походе, и вчера во время приема во дворце его величество спросил, когда он готов будет выступить. «Завтра, если вы позволите, ваше величество», – отвечал сэр Джон, и король сказал, что это ответ, достойный солдата. Мой отец тоже жаждет отправиться в поход. Не будь маменьки и всех нас… Боже мой, боже мой! Почему я не мужчина! Оба мои братца готовятся стать священниками, а вот из меня, я уверена, получился бы первоклассный солдатик! – Произнося эту речь, она шагала из угла в угол, воинственная, как Жанна д\'Арк.