Чтение онлайн

– Марина, – умолял пан Юрий, – тебе надо перетерпеть несколько минут всего. Вообрази, что ты отсутствуешь. Марина Юрьевна зло смотрела в одну точку.

– Я устала от уговоров вашей милости. Я знаю, что надо делать, но боюсь, это выше моих сил. Я буду кричать. Я буду кричать, я буду колотить ногами и руками.

– Дочь моя! Если бы крики и вопли твои, слезы твои хрустальные могли вернуть Дмитрия Иоанновича… О Боже! Они только и могут, что ввергнуть вашего отца и вас в нищету.

– Я буду кричать! Я раздеру ногтями его поганое лицо.

– Но почему поганое? Вы его не видели ни разу.

– Он –

вор! Он – вор!

– Да, он обманщик. Но без него вы только грустная вдова, женщина без будущего! С ним – вы царица.

– Господи! Что за отца ты дал мне?! Господи! Осталась ли на земле хоть единая росинка совести?

Карета остановилась. Марине Юрьевне и пану воеводе подвели оседланных лошадей.

Мнишек смотрел на дочь, и старческие глаза его, полные слез, умоляли. Прошептал, подсаживая в седло:

– Не погуби!

Марина Юрьевна ничего не ответила и ничего не решила… Ударила хлыстом по крупу лошади, поскакала. Отец тотчас догнал ее, вглядываясь во всадника, выехавшего к ним навстречу из кавалькады рыцарей.

– Это князь Рожинский! – Облегчение и озабоченность отразились на лице Юрия Мнишка. – Где же государь? Князь Рожинский приветствовал Марину Юрьевну краткой речью и сообщил о недомогании Дмитрия Иоанновича.

Легкие пушки Сапеги в честь «великой государевой радости» троекратно тявкнули, пороховые облака улетели к Москве. На том встреча и закончилась. Все принялись за дела житейские: рыть землянки, ставить шатры, насыпать оборонительный вал. К Мнишкам приехал из тушинского лагеря Павел Тарло, двоюродный брат Марины Юрьевны. Сообщил, что государь ради родства и великой радости подарил ему двадцать тысяч злотых. Не пообещал, а подарил!

– Не плата ли это за немоту вашей чести? – спросила Марина Юрьевна, но Тарло ответил беззаботно:

– Если плата, то не скупая. Государь никому еще ни злотого ни за какие услуги не заплатил.

Марина Юрьевна задрожала от неистового, нутряного гнева.

– Пан Павел, если в Тушине польская честь в продаже, то, должно быть, здесь и Богом торгуют!

– Богом не торгуют, – с нарочитой простотой ответил Тарло. – Для государя всякий Бог в строку: Магомет, Иегова, Христос.

– Вы многое постигли, пан Тарло, у своих новых владык. Но если в вас осталась хоть капля родственного тепла, если вы – рыцарь, скажите мне не отводя глаз: это Он?

Тарло покосился на князя Масальского и ответил, расплываясь в улыбке:

– Я узнал государя.

– Но что тогда с ним? Почему он не пожелал меня видеть? – Государь приболел. Ему не хотелось огорчить ваше величество своим нездоровьем.

– Князь Василий! – Марина Юрьевна подошла к Масальскому и взяла его за руку. – Вы были другом государя. Отвечайте, это – Он?

– Ваше царское величество, узнав о спасении Дмитрия Иоанновича, я тотчас вступил в его службу, но я еще не видел государя.

– Вы – русский человек, князь. Вам нет корысти обманывать меня. Поезжайте в Тушино. Я хочу знать правду.

– Государыня, клянусь: что увижу, то и передам вашему величеству.

Верста туда, верста – обратно. За час на хорошем коне четыре раза можно бы обернуться. Но князь Масальский не являлся.

Марина Юрьевна вознегодовала, и тут к ней тихо пришел брат Станислав.

– Не сердись на меня за неутешительное известие, ваше величество.

– Величество!

Величество! Говори, ради бога! Самое дурное, непотребное! Только лжи не надо. Перекормлена враньем.

– Князь Масальский бежал в Москву.

– Он был у государя? – быстро спросила Марина Юрьевна.

– Был.

Марина Юрьевна сложила руки у груди, и лицо у нее стало маленькое, и ничего на нем не осталось, кроме глаз. Как в отрочестве, когда матушка лишала ее за упрямство бала, верховой прогулки или просто сладкого.

Поздно вечером из Тушина приехал пан Меховецкий – проводить пана воеводу и ближайших родственников царицы на ужин для своих.

Стол Лжедмитрия был поставлен отдельно на помосте. Тридцать свечей гнали все тени и полутени с лица его величества.

В голубой шелковой ферязи со сверкающими голубыми запонами, в голубых перстнях на всех пальцах, он сидел как бы в глубокой задумчивости, не отвечая на приветствия гостей.

Пан Мнишек, собиравшийся произнести речь, вспыхнул было, но Меховецкий усадил его за стол у помоста, напротив государя, и сел с ним рядом. Рукин и другие ближние люди государя провели на их места Константина Вишневецкого, Олесницкого, Тарло, братьев Юрия Мнишка, их сыновей. Сын Мнишка, брат царицы Станислав, получил место слева от Меховецкого.

Все уже сидели, но молчание не прерывалось. Лжедмитрий позволял рассмотреть себя подробнейше и как можно пристальнее.

Пану воеводе показалось – не кукла ли это? Но государь движением пальцев прогнал муху с края своего кубка и улыбнулся.

– Родственников ли я вижу перед собой?! – спросил он негромко, но внятно.

Все взоры устремились на пана Юрия.

– Здоровья государю императору! – Мнишек осушил кубок. – Виват!

Он очень гордился потом своим «тонким» ходом. И от вопроса напрямую ушел, и ни одного мостика ненароком не сжег. Признать государем того, кого все называют государем, – это все-таки не признание в Лжедмитрии Дмитрия. Но государь тоже был непрост. Выпил ответную чашу за отца жены и, сказавшись больным, тотчас всех и отпустил: ни пира, ни беседы.

В великой досаде воротился воевода в лагерь Сапеги.

Марина Юрьевна молилась со своими иезуитами. Их оставили с глазу на глаз.

– Пока это Вор, – сказал пан Юрий, пронзая дочь честным взором.

– Пока?

– Он станет родным, когда выплатит мне триста тысяч и обеспечит будущее нашего рода признанием за нами Северского княжества.

– А в моем узнавании уж никто, видимо, не нуждается? – спросила отца Марина Юрьевна, глаза у нее заледенели. – Знайте, отец. Ради спокойствия моей совести я отвергну любой сговор.

– Но что вы желаете взамен?! – рассвирепел пан воевода.

– Царства! Я – помазанница. И мне на моем царстве ни лжец, ни лжецы не надобны.

– Господи! Какое непозволительное прямодушие! Но знайте, ваше величество, воинство, пришедшее под стены Москвы, не позволит одурачить себя!

Марина Юрьевна рассмеялась удивительно весело и легко.

– О Дева Мария! Люди вокруг меня и во всем этом царстве изолгались до такой степени, что солнце называют луной, а луну солнцем. При них нельзя именовать день днем, а ночь ночью. Господи! Дева Мария! Пробуди меня скорее. Мой сон страшен! Я боюсь, что мне уж не дано проснуться!