Смута
Шрифт:
– Но я о другом!
– Ваша светлость, сначала отобедаем. Иначе это не по-христиански.
Рожинский знал – разговор предстоит трудный, убедить Яна Сапегу противостоять королю, когда у короля в советчиках Лев Сапега, дело очень деликатное… Щадя свое самолюбие, князь Роман предпочел обед в неведении обеду, когда на хозяина смотреть не хочется.
За стол были приглашены русские: дьяк Иван Тарасьевич Грамотин, боярин Михаил Глебыч Салтыков, изгнанный Скопиным из Орешка, Федор Кириллыч Плещеев – и еще один поляк, совсем юный, по фамилии Борзецкий. Он приехал из-под Смоленска принять дядю своего, которого, без всякого выкупа, вылечив от ран, отпускал из плена Иван Иванович Шуйский.
– Почему же
– В этом лагере у меня несколько приятелей, – простодушно ответил Борзецкий. – Они давно в России. Я хотел узнать у них, что нас здесь ожидает.
– Что нас здесь ожидает, знают трое, – сказал мрачновато Рожинский, – Бог, их милость пан Сапега да я.
Сапега взглянул на пана гетмана и промолчал. Тогда, чтобы досадить этому странному русскому застолью, цель которого Рожинскому не была понятна, он вдруг потеплел к Борзецкому:
– Расскажите, будьте милостивы, о Польше, что там, какие новые ветры дуют?
– Все так же, как всегда! – ответил Борзецкий. – Впрочем, перед самым моим отъездом я стал свидетелем одного забавного, но, как мне кажется, нехорошего действа. Один иудей снял в доме христианина квартиру. На его беду, прежний владелец начертал на стене огромными буквами имя «Иисус». Иудей соскоблил эту надпись, но о том узнали иезуиты. Бедняга Мойша был не только посажен в тюрьму, но и приговорен к смертной казни. Тут снова явились иезуиты, они усердно хлопотали о снисхождении к иноверцу и, конечно, добились своего. Иудея отдали в их полное распоряжение. Весь Люблин был поднят на ноги, дабы мог оценить отеческое милосердие иезуитов. Устроили шествие, начавшееся от кафедрального собора. Впереди шел трубач, возвещая о совершившемся. За трубачом несли хоругвь с надписью «Иисус», далее следовали отцы иезуиты и, наконец, окруженный солдатами в латах – иудей. На нем была серая ряса до земли, перепоясанная накрест черной перевязью, а в руках он держал огромную, локтей в пять, зажженную свечу. Процессия дошла до дома, где снимал квартиру этот несчастный. Здесь его выпороли и отпустили на все четыре стороны.
Русские выслушали историю со вниманием, никто из них ни словом, ни улыбкой не высказал своего отношения. Рожинский, глядя на эти рожи, фыркнул в усы:
– Вот вам первый русский урок, пан Борзецкий. Здесь внимательно слушают и помалкивают. Отвечают же делом, через день, через месяц, через год, когда вы совершенно забудете о своих словах.
– За что ты нас костишь, Роман Наримунтович?! – откликнулся Салтыков. – У нас нет иезуитов. Кто они такие, нам неведомо.
– Я скажу вам, кто они! Это душевные други его величества короля Сигизмунда. Он без их совета шага не сделает. Так что у вас, господа, все впереди. Вы узнаете и ласку иезуитскую и когтей их отведаете.
– В былые времена иезуиты занимались поисками колдунов и колдуний – здесь они достигали результатов поразительных, – поддержал Рожинского Сапега, ловко меняя разговор. – Я слышал историю об одном трирском епископе, который очень ловко уличил в колдовстве красотку монахиню. Она, как это ни удивительно, была сапожницей. Епископ заказал ей сапоги, а когда их получил и надел, то распалился к ней страстью. После долгих молитв и здравых рассуждений он понял, что напасть от сапог. Они околдованы. Епископ дал поносить свои сапоги нескольким монахам, и все как один воспылали любовью к сапожнице. Тогда этот князь церкви разогнал весь женский монастырь, за что получил нагоняй от папы, и вынужден был искупить грех весьма опасным путешествием в Иерусалим.
– Господа! Господа! – Глаза у Борзецкого сияли озорством. – Год тому назад я был ранен и лечился в монастыре. Мне дали прочитать одну древнюю книгу – «Молот ведьм». Эта книга написана в защиту Господа от
происков дьявола, но иные страницы ее совсем не для ушей общества, где присутствуют женщины. Там, например, есть глава о похищении колдуньями у мужчин… думаете чего? Полового члена! Один священник свидетельствует: юноша обратился к нему на исповеди с жалобой – украли. Священник приказал снять штаны и обнаружил гладкое место. – Борзецкий сделал паузу, ожидая вопроса, но вопроса ему не задали. – В общем, пришлось юноше идти к колдунье, просить о снисхождении. Колдунья указала ему гнездо на дереве. И в том гнезде он нашел множество членов. Взялся за самый большой, но колдунья ему крикнула снизу: «Этот одного попа, бери свой».Федор Кириллыч Плещеев покраснел и перекрестился.
– Неужто о таком сраме написано в святой книге?
– «Молот ведьм» – книга для судей святой инквизиции. Она одобрена Ватиканом.
Русские таращили глаза и молчали.
Пауза получилась неловкой, но тут принесли запеченного целиком осетра, подали вино, которое привез пан Борзецкий.
– В словах правды нет, – повеселел Михаил Глебыч Салтыков, – правда-матушка вот где.
И нежно погладил себя по брюху.
Разговор, ради которого гетман Рожинский приехал к Сапеге, состоялся у них на следующий день, в окопе, перед стеной монастыря, щербатой от пуль и ядер.
– У них страшная цинга, – сказал Сапега, – они мрут, но не сдаются.
– Скоро ли вы предполагаете сломить сопротивление?
– Придя сюда, я думал управиться за неделю, потом за месяц, но миновали год и еще полгода… Я не знаю ответа, князь. У них, за стенами, нет уже никаких сил, но они стоят.
– Ждут помощи Скопина?
– Что бы он значил, Скопин, если бы не Делагарди.
Сапега смотрел на князя вопросительно, но вопроса не задал. Рожинский сам должен понимать всю опасность союза русских со шведами.
– Меня сегодня меньше всего беспокоят царь Шуйский, князь Скопин-Шуйский, боярин Шереметев… Король пришел в Россию взять у нас то, что оплачено нами кровью! Я призываю вас, ваша милость, быть с нами. Король должен оставить пределы государства, где распоряжаемся мы с вами.
Сапега смотрел на галок, метавшихся над куполами монастырских церквей.
– Вчера вы имели возможность слышать, как молчат за дружеским столом русские, этот мальчик нес глупости, но они всегда молчат. Да, в Тушине Вор принадлежит вам, князь. В Москве он перейдет в руки русских.
– Никогда!
– Рано или поздно, но это так и будет. Русские и при первом Самозванце молчали до поры, а потом заговорили все разом.
– Ваша милость, конфедераты не о боярских шубах помышляют, а о землях и рабах. Между нами твердое установление: если государь Дмитрий Иоаннович не сможет расплатиться с нами немедленно и сполна или будет затягивать дело, мы отойдем в Северскую землю, захватим также Рязанскую и будем кормиться вполне сытно и до той поры, пока не получим свое.
– Вот видите, – сказал Сапега, – вам нужны Рязань и Новгород-Северский, а у меня нужда в Смоленской земле, которая принадлежала моему роду и которая чуть не вся дарована Дмитрием Иоанновичем Мнишку…
– Это ваш ответ?
– Мы все – дети Речи Посполитой. Где бы я ни был, я – подданный и слуга его величества.
– Это ваш ответ?
– Надо служить одному и слушать одного, иначе побед не жди. Дмитрий Иоаннович, когда Тверь сдалась Скопину, звал меня снять осаду или, как он выразился, не терять времени на курятники, спешить к нему в Тушино. А для чего? Чтобы под вашим командованием, гетман, продолжать стоять на месте? Я год тому назад предлагал осадить Москву.
– Ваш ответ, пан Сапега, попомните мое слово, будет иметь самые невеселые последствия, и не для кого-то, а для нас с вами. – Взгляд у Рожинского был отсутствующий, голос бесцветный, вялый.