Смерть Запада
Шрифт:
Оруэлл так часто слышал слово «фашист», что даже предположил: если Джонс называет Смита фашистом, он всего лишь хочет сказать: «Я ненавижу Смита». Однако произнеси Джонс эту фразу вслух, его упрекнут в не свойственной настоящему христианину нетерпимости. А называя Смита фашистом, он уже не должен объяснять, за что ненавидит Смита, или пытаться превзойти последнего в споре; своими словами он заставляет Смита оправдываться в том, что тот не является тайным поклонником Адольфа Гитлера. Да, Хьюи Лонг был прав: фашизм придет в Америку под личиной антифашизма37.
Нельзя отрицать, что Лукач, Грамши, Адорно, Маркузе и Франкфуртская школа оказали огромное влияние на культурную и интеллектуальную историю Америки. В отличие от большевиков они не брали приступом Зимний дворец, не внедряли в общество свои идеи насилием и террором и не
Нынешние американцы и не подозревают, что эти идеи и теории были выпестованы в веймарской Германии или в Италии Муссолини и что за ними скрывается стремление подорвать нашу культуру и уничтожить нашу цивилизацию. И поневоле возникает вопрос: почему Америка 1960-х годов, будучи страной с богатым иудео-христианским наследием, историей, традициями, верованиями, приняла эту «тихую революцию»?
Да, незначительная часть американской элиты, еще перед Великой Депрессией, а тем более — в те тяжелые годы, оказалась подверженной явлению, которое французский исследователь Жюльен Бенда окрестил «изменой интеллектуалов»38. Они презирали капиталистическую и христианскую Америку, в которой жили. Но почему идеи этих «предателей» прижились в американской глубинке? Чем они привлекли детей Золотого поколения, победившего Гитлера? И чем привлекают молодежь до сих пор? Неужели Америка шестидесятых столь отчаянно нуждалась в новой вере, новом образе жизни? Неужели стропила старого дома окончательно сгнили? Была ли революция неизбежной? Или молодые, как и большинство их наставников, просто-напросто устали от прежней морали и искали ей замену, а потому вспрыгнули на подножку первого же из проходивших мимо поездов?
Разумеется, Франкфуртская школа далеко не единственная мечтала о социальной революции и содействовала ее скорому совершению. В 1930-х годах многие интеллектуалы размышляли о том же и делали схожие выводы. Вот цитата из ежегодника Национальной ассоциации образования за 1937 год:
«Текущая капиталистическая, националистическая система школьного образования отменена в одной-единственной стране — России, что связано с произошедшей там революцией. Следовательно, вердикт истории однозначен: любые сколько-нибудь значительные перемены в обществе возможны лишь как результат революции»39.
Маргарет Санджер, основательница общества «Планирование семьи», своим радикализмом далеко превосходила всех представителей Франкфуртской школы, вместе взятых; она в известной мере предвосхитила их идеи: «Контроль рождаемости радикалы всячески приветствуют, поскольку он способен подорвать влияние христианской церкви. Я с нетерпением ожидаю дня, когда человечество освободится от ярма христианства и капитализма»40.
Захлестнула бы Америку революция 1960-х, не напиши Грамши своих «Тюремных записок», не покидай Адорно и Маркузе Германию? Только ли в Лукаче, Грамши, Адорно и Маркузе корень всех зол, всех наших бед? Конечно вряд ли, но именно эти четверо разработали стратегию и тактику успешной марксистской революции на Западе; культура, которую они стремились подорвать, уже не является доминирующей ни в Америке, ни на Западе в целом. Эти четверо начали свою американскую карьеру изгнанниками, а завершат ее посмертно, быть может, победителями.
Почему они преуспели? В шестидесятые годы произошло соединение четырех элементов, в результате чего критическая масса взорвалась, как устройство доктора Оппенгеймера в Аламогордо, штат Нью-Мексико.
Первый фактор — «послание в бутылке», как называли свои теории представители Франкфуртской школы. Их идеи постепенно получали распространение, одновременно с воззрениями тех американцев, которые отошли от христианства и капиталистической культуры и трудились над теорией низвержения этой культуры и уничтожения прежней Америки. Пестуемые на протяжении десятилетий, эти идеи начали «плодоносить» именно в шестидесятые годы двадцатого столетия.
Второй фактор — появление в университетских кампусах США в 1964 году огромного количества молодых людей, не знавших бедности и военных тягот.
Таким образом сложилась восприимчивая аудитория для «проращивания» зерен культурной революции. Беззаботные, самоуверенные, скучающие от безделья, непривычные к труду, эти молодые люди были готовы к мятежу. И подачками вроде денежных поощрений их было не успокоить.Как напоминает Роберт Нисбет, скука — «одно из наиболее влиятельных состояний», определяющих и формирующих поведение человека41. Способов лечения скуки существует великое множество, среди них особенно выделяются секс, наркотики — и революции. В 1960-е годы те студенты, которых Арнольд Тойнби именовал «внутренним пролетариатом», заскучавшие от учебы, объединились с преподавателями, уставшими от обучения, — и возникла легковоспламеняющаяся смесь.
Третий фактор — телевидение, которое в шестидесятые годы уже могло донести настроения радикалов в кампусах и прочих потенциальных революционеров до теоретиков общественного возмущения. К тому времени телевидение успело переболеть «детскостью» пятидесятых с их Мэттом Диллоном; оно не только связывало революционеров и теоретиков между собой, но и внедряло в общественное сознание новые идеи через иную визуальную реальность.
Наконец, четвертым фактором, безусловно, стал Вьетнам. Поколение Вудстока не желало иметь ничего общего с войной, которая подразумевала жертвоприношение, кровопролитие, быть может, смерть. Маркузе предложил молодым интеллектуальное прикрытие трусости, оправдание нерешительности, способ уклониться от призыва, «не поступаясь принципами» и ощущая собственное превосходство над теми, кто все-таки завербовался. Истинные герои этой войны, как заявили сенатор Фуллбрайт и мэр Нью-Йорка Джон Линдсей, жили в Канаде. Это заявление услышали и распространили члены Лиги плюща — и, разумеется, не они одни.
Прежний американский истеблишмент был уничтожен вьетнамской войной — войной, которую начал либерализм и в которой он не смог победить, — и в глазах молодежи этот ниспровергнутый колосс утратил всякий авторитет. Контркультуре открылась дорога к вершинам власти; отсюда и избирательная кампания Макговерна в 1972 году. Среди наиболее рьяных энтузиастов той поры был и юный Билл Клинтон, краса и гордость поколения Вудстока…
На основании всего сказанного выше очень хочется задать вопрос глобального свойства: неужели гибель основанной на религии культуры становится неизбежной, едва общество достигает изобилия? Когда нация преодолевает тяготы детства, метания юности и мучения зрелости и начинает вести жизнь, полную неги и роскоши, неужели она неизбежно заражается «болезнью души», которая ведет к декадансу, упадку и гибели? «Америка — единственная страна, перешагнувшая от варварства к упадку, минуя цивилизованность», — обронил Оскар Уайльд42. Неужели этот парадокс соответствует истине?
Жак Барзун предполагает, что поколение шестидесятых просто-напросто пошло по стопам поколения двадцатых. Эпоха секса, выпивки и джаза трансформировалась в эпоху секса, наркотиков и рок-и-ролла. Упадок немного задержали «сторонние вмешательства» — Великая Депрессия, Мировая война и холодная война. Когда рубеж 1950-х годов был преодолен, новое поколение начало с того самого места, где остановилось поколение «ревущих двадцатых», уничтоженное рыночным кризисом 1929 года.
Однако, даже если гедонизм шестидесятых есть наследие гедонизма эпохи бутлегерства, нельзя не учитывать вот какой особенности: поколение двадцатых не питало ненависти к Америке. Немногочисленные писатели «потерянного поколения» покинули страну, однако в большинстве своем мятежники вовсе не были революционерами. В конце концов, именно они поддерживали республиканцев на пике партийного успеха, избирая Хардинга, Кулиджа и Гувера. Интеллектуалы шестидесятых разительно отличались от своих предшественников. Как писал Эрик Хоффер: «Нигде более не найти такой всепоглощающей ненависти к своей стране у образованных людей, как в Америке»43.
После падения советской империи журнал «Таймс» задался вопросом: а преуспеют ли теперь правые?44 Журнал процитировал высказывание одного консервативного политика: «Признак нашей грандиозной победы — отсутствие каких бы то ни было побудительных причин оставаться консерватором»45.
«Ничто не могло быть дальше от истины, — возразил Джеймс Купер, редактор журнала «Эмерикен Артс Куотерли». — Главной побудительной причиной для консерваторов, да и для американцев в целом… было обстоятельство, о котором упомянул президент Рейган в своей прощальной речи… Это необходимость отвоевать у левых культуру…»46