Служители ада
Шрифт:
Третий рассвет Соломона Кайзера в домике «Feder— Dannen» взорвался грохотом, руганью. Два эсэсовца и полицаи проверили документы работающих, загнали в одну комнату, начали обыск. Простукивают стены, шарят на чердаке, прощупывают дымоходную трубу, осматривают крышу. Рыщут по дворику, проверяют уборную. Спресованные в комнатушке рабочие ждут свою лютую долю.
Оцепенел Фалек — приближается гибель, гнетут думы о смерти родных. Наверное, в Коломые также орудуют полицаи, разыскивают последние тайники последних евреев. Может, ворвались в тот дом, где прячутся мать, отец и сестра. Может…
Обыск подходит к концу, возрастают надежды. Хочется, очень хочется верить в благополучный исход. Зря надеялись:
Прогремели выстрелы, отхлестали плети, валяются на полу убитые и умирающие. Уцелевшие обладатели «R» снова загнаны в комнатушку, оцепенели от ужаса и безысходного горя. Ушли эсэсовцы и полицаи, в домике — мертвая тишина и мороз. Рассвело, сгурьбились рабочие у открытого люка: рыдают, клянут, кто-то молится, кто-то рвет на себе рубашку.
Ицхак Бойтман ринулся в дворовую уборную, там для сына Давидки сделал отдельный тайник — нишу в задней стене. Все эти ночи Давидка провел в своей нише — свернется клубочком и спит. Верит Ицхак, что беда миновала сыночка, в безмятежных снах обошел свою смерть. Рванул дверь — зашлось сердце радостью: ничего не нарушено.
— Вылезай, Давидка, уехали звери!
Молчит неугомонный Давидка. Приподнял Бойтман верхнюю доску, Давидка прилип к нише.
— Давидка, сынок, уехали звери!
Молчит Давидка, в глазах пустота. Тормошит Бойтман сына, обнимает, целует. Не отвечает Давидка, не глядит на отца, будто немой и слепой. Обнял Бойтман сына, втолковывает, что миновала опасность.
— Сыночек, родной, единственная моя радость, единственное мое утешение! Испугался, а все уже прошло. Взгляни на меня, это же я — твой папа.
Не понимает Давидка, никогда ничего не поймет! Всю ночь просидел Бойтман с сыном, себя успокаивает: «Сжалился бог, теперь Давидка живет вне страха и ужаса».
Наступило еще одно утро. Идя на работу, узнали рабочие: все «А»-гетто прорежено акцией.
Безрадостно тянутся дни тяжелой и нудной работы на фабрике «Пух и перо». Трудно жить без надежды на жизнь, а надеяться не на что. Гибель приблизилась к последним кварталам львовского гетто. Приблизилась, а борьба продолжается.
Борьба! Неприменимы обычные мерки там, где жизнь стала цифрой в графике смерти, сырьем для все сжирающей мельницы. Малейший протест, любое противодействие всесильным убийцам требуют величайшего мужества. Фалек Краммер не думает о мужестве, не ищет спасения: подпольная работа поглощает всю его жизнь. После убийства штурмфюрера допущен в штабной подвал, стал, как грустно пошутил Шудрих, директором и единственным рабочим «типографии» гетто. Размножает на пишущей машинке листовки, вошел в группу распространителей. В часы, остающиеся после фабрики, штабного подвала и беспокойного сна, встречается с Наталкой, Ганнусей. В мыслях встречается — и этому несказанно рад. Ни один эсэсовец, ни один полицейский не может лишить радости воображаемых встреч, и они безопасны для близких. Так и живет. Нежданно-негаданно на улице гетто встретился с Бородчуком — посланцем Наталки из сорок первого года. Как и тогда, возит хлеб, крохами выдается в гетто.
Обрадовался Бородчук встрече с Фалеком Краммером: не раз приходила Наталка, просила помочь найти мужа, а он беспомощно разводил руками. И вдруг!
В жизнь Фалека Краммера вновь вошли как праздники письма и посылки Наталки. Письма! Пишет Наталка: «Ганнуся жива и здорова, днем и ночью ждет папочку».
Может ли помнить и ждать девочка в два с половиной года? Наверное, может.«Я по-прежнему работаю в магазине, в складском подвале давно приготовлено место, — сообщает Наталка. — Скоро!».
«Ох, Наталочка-Наталка! Мучишься сама и меня мучаешь несбыточной мечтой о побеге, сооружаешь убежище, надежное лишь в собственных мыслях. В складе магазина невозможно скрываться, там сгружают и получают товар, толкутся продавцы, покупатели».
«Глупенький! Разве можно решать, ничего не зная, не ведая, — отбрасывает Наталка опасения Фалека. — Ключ от склада только у меня и старшего продавца пана Ивана, грузчики работают по моим указаниям. Тайник — надежный, он между ящиками с лампами «Летучая мышь», завезенными еще до войны, в сорок первом году. Нет спроса на этот товар, хозяин надеется, что когда-нибудь появится, теперь с электричеством все хуже и хуже…».
Надежный тайник! Среди продавцов ходят слухи, что Иван связан с гестапо, губит честных людей. Не скрывает своего отношения к евреям, бравирует ненавистью. Терзают Наталку мысли об Иване и надеется, что сумеет скрыть от него свою тайну. Обсудила с Бородчуком, как незаметно привезти и скрыть Фалека в складе. При выезде из гетто Бородчук спрячет Фалека под козлами, станет въезжать во двор магазина — остановится в браме. Тогда Фалек выскользнет, сядет на козлы. Уже как ариец: наденет плащ на пиджак со звездой, надвинет на глаза шляпу. Заедут во двор — встретит Наталка и обоих поведет «за товаром» в склад магазина. Из склада выйдут Наталка и Бородчук, Фалек останется в своем тайнике. Так задумали — как получится? В браме могут заметить, как Фалек вылезает из-под козел; Иван любит шнырять по складу, может обнаружить тайник. Все может быть, но иного выхода нет, гетто гибнет!
В очередной записке Наталка изложила свой план, Бородчук сообщил детали побега. Ничего не сказал о ненадежности плана — Фалек сам догадался: «Наталочка! Не терзай себя и меня, не выдумывай нам новые муки. Наша жизнь должна продолжиться в Ганнусиной жизни. Думай только об этом!».
План Наталки — мечта, письмо Фалека — реальная жизнь. Не приемлет Наталка эту реальность, и Фалек не вправе себя хоронить, превращать в прах будущее ее и Ганнуси. Не сможет Ганнуся прожить порядочным человеком, узнав, что ради спасения ее, дочери, мать пожертвовала жизнью отца. Не теряет Наталка надежду вдохнуть в Фалека веру в побег.
Вечером пошла на Джерельную, хоть издали взглянет на мужа, объяснятся без слов. Фалек поймет, невозможное станет возможным.
Возвращаются в гетто рабочие фабрики «Пух и перо», Фалек увидел на тротуаре Наталку. Несказанно обрадовался и встревожился: как бы очередным безрассудством не погубила себя. Ступила Наталка на мостовую, подошел полицай, усмехнулся, плеткой помахивает. Отшатнулся Фалек, отрицательно замахал головой, пальцем ткнул в сторону дома. Испугалась Наталка — не полицая, Фалек может себя погубить. Сама поспешила уйти, объяснение не состоялось, был страх друг за друга. Встреча убедила Наталку, что побег больше невозможно откладывать. Ее Фалек, огненно-рыжий, подвижный как ртуть, превратился в обтянутый кожей скелет. Спасет, обязательно спасет, если сама не погибнет.
Вернулся Фалек в казарму, кажется, уже до конца испил горькую чашу. Не может быть горше, чем видеть свободу и знать, что она недоступна, видеть любящую и любимую женщину и знать, что любовь — это смерть. И все же горькая чаша еще не испита до дна. Понял, когда встретился с Эдмундом Гликманом, приятелем по Коломыйской гимназии. Не виделись три месяца, а говорить не о чем.
— Ты еще жив, — без радости констатирует Фалек.
— Если это называется жизнью, то я еще жив, — грустно подтверждает Эдмунд.