След Локи
Шрифт:
Борис для порядка поканючил, чтобы его тоже взяли бороться с пиратами, но отец решительно отмахнулся и начал собираться в сирийскую Пальмиру.
Времени до срока сдачи проекта оставалось мало, шел май, уже неотвратимо распускалась листва на деревьях, но никакой рабочей идеи у него до сих пор не было… Точнее, мыслей в голове оказалось чересчур много, но все они были какие-то неподходящие. Словом, он оказался, что называется «на творческом нуле» и понимал это лучше, чем кто бы то ни было. С самокритикой у Варвары всегда был полный порядок и его мучила совесть.
Отягощенный подобными размышлениями, Борис совсем не заметил, как уроки закончились, и можно было отправляться домой. Домой к сложенным где попало баулам, контейнерам и коробкам идти не хотелось, но сегодня из Франции приезжал дядя Сережа, которого надо было максимально радушно встретить
Марстепанна перехватила его по дороге и, не смотря на то, что он честно пытался сделать вид очень занятого непосильным трудом человека, строго спросила:
– Торопишься работать над проектом, Иванов? Может, приоткроешь завесу тайны, чем ты собрался нас удивить на этот раз? Только, умоляю, никаких пиратов и прочего плагиата…
– Не приоткрою, Марстепанна, – честно глядя ей в глаза ответил Борис, делая при этом весьма решительное лицо, чтобы она сразу поняла – в творческих тайнах он – могила. Такая тактика спасала его вот уже полгода, поскольку ответить Марстепанне оказалось нечего, но марку следовало держать до конца.
– Ну смотри, Иванов, – сурово сказала Марстепанна, – только запомни: творчество – дело индивидуальное и раскрывает твою и только твою неповторимую личность, так что постарайся родителей не загружать, думай своей головой… Надеюсь она у тебя не только для того, чтобы шапку носить…
– Не только, – честно признался Борис, а когда классная уплыла за горизонт, грубо добавил, – Еще я в неё ем…
Настроение эта встреча окончательно испортила, поэтому он мстительно пнул попавшуюся под ноги скомканную шпаргалку по ЕГЭ, к которым лихорадочно готовились старшеклассники, и направился к выходу.
Он приложил пластиковый пропуск к панели турникета, а когда тот моргнул зеленым светодиодом и выпустил его на волю, неторопливо отправился через парк по направлению к дому. По дороге Варвара сделал крюк, специально обогнув школу, чтобы издалека посмотреть на закрытую дверь. Та окончательно облупилась, стала унылой, какой-то блекло-серой и больше походила на тоскливое продолговатое пятно, чем на путь в неизведанное. На стене около двери кто-то написал жирным маркером прямо на штукатурке оптимистичное четверостишье: Небо большое и дальнее, под ним города и сёла. Не пишите на стенах печальное, да, и думайте о весёлом. В остальном стена и дверь были унылые. И только заржавевший замок выделялся издали рыжим пятном.
Борис погладил в кармане массивный ключ № 0, потом зачем-то переложил его в куртку и прямиком через парк отправился в сторону дома. В парке стало многолюдно, галдели дети, играя возле пруда и пенсионеры бодро осваивали теренкур, перебирая скандинавским палками. Казалось, что они едут на невидимых лыжах по серой галечной дорожке к неведомой цели.
По дороге Борис заскочил в супермаркет и купил пару сосисок. Сосиски ему были нужны не для себя, а для питомца, точнее питомицы – бездомной собаки Зинки, которая после смерти старой хозяйки осталась жить в подъезде Бориного дома. Жила она на первом этаже, благо никто из жильцов не возражал (народ в доме собрался сердобольный). Зинку Борис очень любил, всячески опекал и регулярно кормил собачьим кормом, сосисками, обрезками колбасы и всякими вкусностями, легко отрывая их от своего стола. Зинка была породы дворняга, но симпатичная, маленькая, рыжая, похожая на лисичку с черно-карими умными глазами и очень приветливая. Сначала Борис хотел назвать её Томкой в честь спаниеля из рассказов Чарушина – эту книжку он обожал с раннего детства, но имя не прижилось. Собаку все любили и баловали. Даже непреклонная мама частенько приходила домой из магазина с обломанным на четверть батоном, поскольку Зинка хлеб ела с удовольствием, и мама с ней охотно делилась.
Мечтал Борис забрать собаку домой, но пока уговорить родителей никак не получалось. Зинку они тоже любили, но брать ее в семью отказывались наотрез.
– Собака, парень, это, прежде всего, ответственность! – твердо заявлял отец, – А ты пока не только за собаку, ты за себя-то отвечать не научился… Собаке и в подъезде неплохо, никто ее не обижает, а даже наоборот, все к ней относятся хорошо, вон баба Нюра из 65-й квартиры, даже жилетку ей на зиму связала, а Соня из 58-й читать учит…
Зинке сосиски понравились, но одну она отложила на потом, торопливо зарыв в подстилку. Вторую немедленно съела. Борис почесал ей брюхо и тоже пошел обедать.
– Обед на столе, – шепотом сказала
мама, на миг оторвавшись от разговора по телефону и успев при том потискать Бориса и чмокнуть его в макушку, – Только руки не забудь помыть…– Угу, – дежурно ответил Борис, который подумал, что тискать своего ребенка и болтать по телефону одновременно – как-то не правильно, и поплелся мыть руки.
Мыло он, естественно брать не стал, а только повозил по нему кончиками пальцев, а потом тщательно обрызгал водой, чтобы у любого придирчивого поборника чистоты вроде мамы Леры сложилось должное впечатление, насухо вытер руки и отправился на кухню. В связи с переездом кулинарных чудес он не ожидал, но разноцветная, в основном оранжево-помидорная и коричнево-колбасная пицца выглядела вполне аппетитно. Наливая чаю в громадный, как кастрюля, любимый стакан, он краем уха слышал, что очередная мамина жертва, похоже серьезно попалась…
Мама Варвары, Лерочка, как называли ее все без исключения знакомые, работала в той же телекомпании, что и отец, но работа ее была какая-то особенная и немного людоедская. Лерочка служила продюсером популярного ток-шоу, в котором очень общительный ведущий Шура словами и жестикуляцией неделикатно потрошил гостей. Он задавал им вопросы, от которых те краснели, бледнели и рыдали, иногда он устраивал им в прямом эфире очные ставки с друзьями (с ними они обнимались и плакали, изображая, счастье от неожиданной встречи), и с врагами. С врагами гости Шуры либо шумно дрались, либо просто ругались и очень редко, напоследок, принимались со слезами обниматься, делано изображая примирение. Плакали или даже рыдали в Шурином шоу непременно, и мало кто знал, что за этот процесс управляется не искренностью или эмоциями, а мамой Лерой. Если она говорила «рыдыть», все рыдали, ели «ругаться», то ругались. Таковы были условия контракта.
Вот и сейчас ее голос отчетливо звучал через закрытую дверь, она требовала немедленно найти ей к среде человека, который вынужденно покинул семью, много лет странствовал – да пусть хоть и воевал, считался погибшим, а потом, неожиданно вернувшись домой, застал жену в процессе поиска нового мужа…
– Одиссея пригласи, – мрачно буркнул себе под нос Борис, но вслух ничего говорить не стал.
Таких неожиданных, но всегда неизменно драматических поворотов в биографиях будущих Шуриных жертв Борис слышал великое множество. Особенно были востребованы всякие не совсем здоровые или очень страшные люди, исчезнувшие отцы или матери, потерянные и отыскавшиеся дети, миллионеры, не желающие делиться миллионами с бедными родственниками или брошенными женами и детьми, маньяки, которые уже кого-то успели отправить на тот свет, но пока еще не сели в тюрьму или уже из нее вышли, мошенники всех мастей, ловеласы, жиголо, психопаты и обычные психи, изобретающие невероятные вещи, контактеры с пришельцами, сами пришельцы в облике психов и так далее, и тому подобное…
Самое удивительное, что мама этих экзотических персонажей постоянно находила и легко уговаривала взойти на «эшафот» к Шуре. Под телекамеры и софиты они шли тем более охотно, чем щедрее был обещанный гонорар. Говорят, одному маньяку, вышедшему из тюрьмы, дали целых три миллиона, и он немедленно в прямом эфире пообещел скоро заняться уцелевшими жертвами. Его забрала полиция, так что Шурик ликовал от взлетевшего рейтинга. Короче, мама умела работать так виртуозно, что у ведущего никогда не было проблем с героями новых программ, а Борису иногда казалось, что весь мир состоит именно из этих монстров, а не нормальных людей. Иногда он думал о том, что если мама и ее коллеги будут работать в таком же темпе еще лет десять и программа продержится в эфире в прайм-тайм, то Шуре придется просить продюсеров отыскивать уже обычных людей, которые превратятся в такую же редкость, как сейчас какой-нибудь однорукий акробат-альбинос, разбивший сердце самой толстой женщины в мире с 18 детьми от разных отцов…
Работала мама неустанно, можно сказать на износ. Работа её была нервной и очень тяжелой. Отец, тем временем, постоянно снимал войну или стихийные бедствия, мотался по командировкам, но видеть его на экране в синем бронежилете и в каске «Пресса» с микрофоном в руках было здорово. О такой работе Борис и мечтал, полагая, что именно журналист и только журналист – настоящий герой нашего времени. Маму и лощеного Шуру он журналистами не считал, хотя понимал, что они к этой профессии стоят совсем близко. Не то, чтобы ему непременно хотелось прослыть героем и получить всеобщее признание. Просто Борис верил в высокую миссию и бескорыстно мечтал о странствиях и романтике.