Чтение онлайн

Видите ли, пчелы так усердно работают. Есть рабочие пчелы, и есть пчела-матка, которая командует прочими пчелами; и еще этот здоровенный парень-трутень, единственная забота которого – оплодотворить пчелу-матку. Меня всегда интересовало, осмеливались ли когда-нибудь рабочие пчелы спихнуть его с пьедестала и похитить пчелу-матку, устроить этакий бунт в стране пчел? Бывают ли в Пчелином Городе скандальные истории? И существуют ли пчелы-геи?

Пчелам вовсе не хочется жалить нас; глупо думать, что, имея только один шанс воспользоваться жалом, они потратят его на вас. Если вас ужалили, считайте, вам оказали честь.

Поразительно, что мед пахнет цветами и соседними растениями: эвкалиптом, например, или фруктовыми деревьями. А когда строят высокие многоквартирные дома для лондонского

офисного люда, то говорят (не знаю, так ли это на самом деле), что, отдавая дань окружающей среде, на самом верху размещают пчелиные ульи, чтобы пчелы делали местный мед. Потому что знаете ли вы, что медоносная пчела – вид, находящийся под угрозой? Но по сути ульи находятся так высоко, что, пока пчела слетит оттуда вниз, к цветам, она уже устанет как собака и будет просто не в состоянии вернуться и делать мед. Так что это ужасно. И жестоко. А посадить цветы на крышах этих домов нельзя, потому что никакие цветы так высоко не растут. Идиоты безмозглые.

Лепешка. Ли-пешка. Нет, лепешка. Правильно?

На работе мы печем лепешки. Толстенькие такие. С изюмом и без. Один раз в жизни я ела настоящие, самые настоящие лепешки. Это было в отеле на мамин день рождения. Мы пили там чай.

Огромный, похожий на сушилку для белья автомат, весь уставленный маленькими пирожными, миндальным печеньем пастельных цветов, роскошными шоколадными эклерами, – и лепешки тоже были.

Я-то знала только булки, похожие с виду на бейсбольный мяч, а вкусом – на мел, со штампованными фестонами по краям, бледные, твердые и тяжелые, с маленькими сосульками дрожжей, пробивающимися сквозь корку. Разогреть ее целиком в тостере невозможно – обязательно подгорит верх, а изюм высохнет до состояния горьких крысиных какашек. Криминал. После того как ее съешь, на нёбе остается какой-то сиропный клей вроде сырно-сливочной пасты и прилипает намертво, как паутина. Пакость.

Но эти лепешки были теплыми, в хрустящих салфетках и смотрели вверх своими глазками-дырочками, как цыплята. Верхушки смазаны золотистым яичным желтком, так что выглядели они блестящими и симпатичными, и все разной формы, все особенные, потому что сделаны были умелыми, любящими руками. Разламываешь их, а они будто сами распадаются: внутри мягкие, пушистые и почти тают под вычурным тяжелым серебряным ножом, будто воск со взбитыми сливками и пижонским джемом с косточками.

А наши – как галька с пляжа, размалеванная под страусиные яйца. Или сами страусиные яйца. Их подают с крошечной баночкой джема, такого липкого, что производителей следовало бы за это посадить в тюрьму. Горлышко у баночки такое узкое, что туда не залезешь ни ножом, ни вилкой, что еще отвратительнее, и в этих баночках недостаточно джема, чтобы целиком намазать хотя бы одну лепешку. Глупость. Взбитых сливок не дают. Вместо этого – маленький брусок дешевого соленого масла в фольге. МАСЛА.

Не заказывайте лепешек в «Планете Кофе», а то вам покажется, что вы едите камешки с Луны. Не удивлюсь, если это проделки Алисии, слишком далеко зашедшей в своей одержимости космической темой. Меня от этого тошнит.

Мне очень нравится писать меню скрипучей ручкой. Скрип. Скрип. Для этого я встаю на стул. Металлический. Тот, который считаю надежным. Его болты и я наладили между собой прочные отношения, а стул хорошо меня выдерживает. Его металл как помост, а я – большая статуя, которой он помогает возноситься к небесам.

Ассортимент выпечки у нас обычно неплохой, но главная причина, по которой я вообще хочу здесь работать, – это маффины.

«Маффин» – мое любимое слово из тех, что я пишу скрипучим пером, потому что мне нравится выписывать высокую, заглавную «М», всю в волнистых линиях и петлях, как буквица в старых книжках сказок, потом опускаться вниз, чтобы вывести «а», после чего соединить два «ф», как музыкальные ноты.

Маффины у нас высокие, подаются в бумажных стаканчиках, через край которых выступает верхушка. Именно из-за таких маффинов этим словом называют толстенькие бедра, вот так. Из-за этих красавчиков. Они правда похожи на роскошную девицу со здоровенным задом,

выпирающим из слишком тесных джинсов.

Верхушки у маффинов все в трещинках и твердые от крупинок сахара, овсяной крошки или корицы – в зависимости от сорта, а внутри они влажные и зернистые, с клейкой, похожей на джем середкой. В шоколадные кладут двойную порцию шоколада, так что тесто получается вязким, плотным и коричневым, как какао, а внутри оказываются большие шоколадные стружки, плавящиеся в середине. Влажные и гладкие. Черничные маффины усеяны гигантскими веснушками сладкой черники, упругой и протекающей в мягкий белый кекс, как авторучка на любовное письмо, а сердцевина у них такая гладкая и легкая. Еще есть полезные овсяные, о-очень вкусные, и мои любимые – банаффины, это… ну, вы уже догадались, настоящий баноффи-пай. Бисквит со сладкой карамелью и бананом, сверху глазурь из сырного крема с крошечными шариками ирисок, и все посыпано банановыми чипсами. А внутри карамельная смесь вроде тянучки. Нет, правда. Да какого черта?

Появляется Алисия. Она меня бесит. Она из тех людей, которые едят, чтобы жить. А не потому, что еда сама по себе потрясающая штука. Для меня-то все наоборот. Уверена, вы это уже поняли. Алисии нравятся большие покупные бисквиты «Бурбон» и «Джемми Доджерс» – ну да, конечно, выглядят они отлично, но это совсем не то, что вкуснейший ломоть домашнего пирога. Мне нравится видеть работу: взбитые сливки на верхушке, золотистый крошащийся бисквит, бронзовую помазку из печеного и карамелизованного персика в качестве глазури. Хруст посыпки из поджаренных орехов. А она считает «красивенькими» только пирожные, сверху донизу обмазанные бирюзовой глазурью, с блестками и пластмассовой бабочкой на макушке. Этакие полусъедобные поздравительные открытки. Такие обычно раздают на всяких кошмарных шоу для детей. А блестки те самые, что добавляют в тени для век. Для праздничного макияжа. Не хотелось бы мне какать блестками, съев такой отвратительный сказочный пирожок, украшенный человеком, умеющим печатать поздравительные открытки, но которого и близко нельзя подпускать к выпечке.

– Доброе утро, инопланетяне! – пищит она своим раздражающе искусственным голоском. Она даже не пытается изобразить голос настоящей марсианки. Нет, если вы австралиец, не подумайте, я ничего не имею против австралийского акцента. – Ну что, чуваки, проведем славный денек в космосе?

– Мгм… – Мы с Максом смотрим в пол. Марселю на все наплевать, он занят тем, что собирает волосы в пучок на макушке. Он француз и делает то, что ему нравится.

– Я к тебе обращаюсь, Марсель? – Она делает вид, что задает вопрос.

– Я француз, – говорит он. – И делаю то, что мне нравится.

– Ну, выпей кофе и включи в план ето!

– Чего?

– Это шутка. Планета. Звучит как «план это». Славный денек в космо… План на день… но план ето, потому что мы «Планета Ко…»… ладно, хватит. – Она делает постное лицо, серьезнее некуда. – Шутка юмора иногда доходит долго-долго, чуваки. – Ее ноздри раздуваются, как у дракона. – Что с вами такое? Давайте уточним график.

Мы уточняем график, и я иду «за кулисы», чтобы убедиться, что у меня на голове порядок, потому что Алисия из тех, кто, разговаривая, смотрит тебе в лоб или выше. Она идет за мной и входит в комнату, когда я отпираю свой шкафчик. Не знаю, почему я говорю «отпираю»: мы никогда не запираем их, просто сваливаем внутри свое барахло. Зато там хорошо развешивать картинки. У меня висят рецепты: спагетти с цукини и лимоном, мускатная тыква с капустой и шпинатом, королевские креветки с чили и красным соусом.

– Блюбель, можно тебя на два слова?

– Конечно.

– Просто хотела сказать спасибо за вчерашнее. Не знаю, что это со мной было, но ты вела себе как настоящий профессионал, как хорошая медсестра.

– Глупости какие, я всегда рада помочь.

– Не всякая девушка готова убрать за тем, кого стошнило (это она о себе) – а ты закатала рукава, села на корточки и раз-раз – убрала рвоту, как настоящий член экипажа.

Прекрасно. Она похлопывает по моей руке. С излишним рвением: наверное, думает, что раз у меня руки толстые, то я не почувствую силы ее паскудных птичьих стараний. Как будто нервные окончания у меня атрофированы.