Шаманка поневоле
Шрифт:
– Мир! Ты чудо! Я тебя люблю! – кричу ему радостно.
Лампа в коридоре моргает. Кто-то идёт? В три шага отскакиваю к кровати, делаю вид, что крепко сплю.
Случайно засыпаю по-настоящему. На зелёном лугу я собираю ромашки. Гадаю на любовь. Любит! Танцую с Колькой страстное танго под звучащую откуда-то сверху "Besame mucho". Слепящее солнце заставляет щуриться. Пушистые облака похожи на танцующих на двух лапах котов.
– Леди, завтрак, – слышится с небес.
– Товарищ Куприянова, – голос строгий.
Разлепляю веки. Я в сырой камере. Как же мне здесь оставаться дальше, если дышать уже тяжело от влажности?
Чёрный феекот нервно дёргает хвостом, держа поднос со скудной едой. Первым делом забираю воду, потом шуршащий пакетик с яблоком и чем-то похожим на хот-дог.
Когда я остаюсь одна, по соседству слышится чавканье.
– "Дохлый кот" сегодня особенно хорош, – сообщает Мир.
Мысленно соглашаюсь с соседом. Соуса не пожалели. Луковые перья свеженькие. Булочка хрустящая и даже ещё тёплая. Блаженство. Настроение повышается. Подхожу поболтать с тувинцем.
– Мир, а Яр и остальные правда братья?
– Правда, – отвечает парень.
– Но их же двенадцать. Наверное, не родные?
– Родные.
– Они ведь примерно одного возраста. Как такое возможно?
– Двенадцать братьев – двенадцать дней, – загадочное пояснение, которого я не понимаю.
– У них один отец и разные матери?
– Наоборот.
Мой мозг мысленно подаёт мне сигнал SOS.
– Они выглядят одинаково. Кроме Яра.
– Яр старший. Он из другой кладки.
– А ты? Тоже брат?
– Я чужак. Подкидыш. Названый брат.
Понимаю, что совсем запуталась.
– А остальные… Дети одной матери?
– Да.
– Похожи, как близнецы.
– Близнецы, – вторит мне Мир.
– Как же их мать родила? – размышляю вслух, восторгаясь этой незнакомой мне женщиной.
– Не родила, – окончательно запутывает меня Мир.
Глава 8. Дождь
Пока я думаю над ответом Мира, в коридоре загорается свет. Но наверху тихо.
– Пой, – шепчет мне сосед.
Отхожу вглубь камеры, и первое, что приходит на ум, это любимая папина песня. "Художник, что рисует дождь". Мне она тоже нравится. Тихонько мурлычу себе под нос, прислушиваясь к посторонним звукам. Тишина. Прерываемая шуршанием. Возможно, это всего лишь копошится мой сосед. А свет на пятачке между камерами… Так, пустяки. На припеве уже забываю о нём. И обо всём окружающем мире. Есть только я, музыка и дождь…
– Товарищ Лонн, – слышу недовольный голос Грымзы.
Но поскольку она не ко мне, продолжаю петь. Только сбивает с ритма грохот гири и цепей за стеной. Приходится дирижировать себе. Если Анакондовна думает, что я сошла с ума, что ж, пусть продолжает. Может, решит, что я не опасна, и выпустит. Домой. Или подумает, что я бесполезна, и не отправит на турнир.
Песня заканчивается, и я тут же принимаюсь за новую. На сей раз на английском – "It's Raining Man". Грымза за моей спиной, кажется,
уже кипит. Возможно, в прямом смысле этого слова. Я чувствую скопившийся в воздухе пар. На слове "аллилуйя" разворачиваюсь к решётке лицом. Вижу её взгляд. Продолжаю петь. Нас так учили. Во что бы то ни стало продолжать. На лицо падает капля – конденсат с потолка. В подземелье и без того слишком влажно. Ещё и я надышала. А тувинец так вообще за двоих дышит. Несмотря на то, что такой хилый на вид, сопит как паровоз. Но Грымзе он не перечил. Говорила только она, его голоса я не слышала. А сейчас Анакондовна возьмётся за меня. По глазам вижу.– Товарищ Куприянова! Что вы творите! Всемирная колотушка! Это что? Дождь? – волосы Грымзы, мгновение назад шевелившиеся змеями, повисают, как сосульки.
В подземелье капает с потолка. Прекращаю петь, но тело продолжает нервно подёргиваться в такт звучащей в голове музыке. Что у них тут происходит? Трубу что ли где-то сверху прорвало? Нас же затопит! ПаМАГити!
И вот я уже стою лицом к лицу с Грымзой, вцепившись в прутья решётки.
– Потоп! Выпустите меня… нас, товарищ Грымза! – вовремя вспоминаю про соседа.
– Немедленно прекратите, товарищ Куприянова! – противно визжит Анакондовна.
Уверена, будь у неё обычные ноги, она бы ими в гневе топала. Ректорша хватает меня за плечо и вжимает в решётку. Шипит на ухо:
– Прекратите балаган. Остановите дождь. Иначе вас тоже казнят за нарушения, как и его, – кивает на моего соседа, сосульки на её голове смешно дёргаются.
Но мне не смешно. Мне страшно. В какой жуткий сон я попала.
– Как его остановить? Товарищ Анакондовна, – я чуть не плачу.
Грымза не отпускает меня.
– Это ваших рук дело, – шипит она. – Вам и разбираться.
Ректорша отпихивает меня. Начинаю мёрзнуть. Слишком сыро и холодно здесь. Слышу бряцанье железа. Это мой сосед. Поймав мой взгляд, парень садится в позу лотоса и закрывает глаза. Он тоже вымок, но самообладания, видимо, не потерял.
– Для начала, успокойтесь, – говорит мне Грымза своим обычным голосом, неприятным, чуть скрипучим, но уже без примеси злобы.
Киваю.
– Теперь сосредоточьтесь. Вспомните, что вы делали для того, чтобы пошёл дождь, – её голос приобретает гипнотическое звучание.
Я продолжаю кивать, а потом признаюсь, что ничего особенного не делала. Просто пела.
– Пойте, – ректорша поднимает одну бровь. – Разрешаю.
Смотрит на меня свысока.
– Что петь, товарищ Грымза? – срываясь на фальцет, спрашиваю я.
– Что угодно, лишь бы не про дождь, – отмахивается она.
По её лицу бегут струи воды, с носа падают капли. Я стою уже по щиколотку в воде.
– Может, вы нас выпустите?
– Исключено, – сухо отвечает Грымза.
– Но мы можем погибнуть, – всхлипываю я.
– Это ваши проблемы. Считайте, что вы казнили сами себя. И того парня.
Смотрю на эту злобную тётку. Её щупальца в воде кажутся ещё ужаснее. И больше. Ладно, была не была. Попробую спеть что-нибудь солнечное. В голове вертится "Солнце моё". Начинаю тихонько. Дождь будто бы усиливается. Тувинец открывает глаза и пристально смотрит на меня. Что он пытается мне сказать? Кивает. Чем придаёт мне уверенности. Припев звучит ярче, а к концу песни дождь почти прекращается. Сами капли уже не такие холодные. Тёплые, приятные.