Севастополь (сборник)
Шрифт:
– Ну как?
– уже более спокойно проговорил Смоленский и улыбнулся, глядя на лейтенанта Жолудя.
– Какое утро!
– радостно выдохнул Жолудь, который все еще не мог прийти в себя.
Ему казалось почему-то, что именно это утро особенно приблизило его к победе. И, может быть, впервые за всю войну, вспомнив сегодняшний разговор с Павлюковым, Жолудь подумал: "Как хорошо будет плавать по свободным морям потом, когда кончится война, когда исчезнет нужда в торпедах!"
А Смоленский почувствовал усталость, ту усталость, которая всегда приходит после большого нервного напряжения. Все часы, проведенные сегодня на мостике, Георгия Степановича
"Нельзя этого простить! И нельзя допустить, чтобы это повторилось!" нахмурясь, не подумал - почувствовал Георгий Степанович.
– Надо ложиться на курс отхода, - услышал он голос Беспалова.
Плавно развернувшись и оставляя за собой вскипевший бурун, "Буревестник" нагонял головной эскадренный миноносец. Над кораблями к вершине голубого купола поднималось умытое морем чистое в яркое солнце.
– Жолудь, у меня пересохло во рту. Вы бы приказали вестовому принести стакан чаю, - попросил Смоленский.
– После такой холодной ночи и такого горячего утра нет ничего лучше, чем хлебнуть нам с вами чайку.
– Сейчас прикажу, - отозвался Жолудь.
Дымка редела, и зеркальный диск солнца неподвижно висел над горизонтом, освещая гладкую поверхность моря. Вода казалась оцепенелой, как расплавленное стекло, но брось за борт камень, он взбудоражит сонную воду, и пойдут во все стороны круги, ровные, сверкающие, как огромные перстни. В такой час любит играть рыба.
– Берков, передайте, чтобы внимательно следили за воздухом, - предупредил Смоленский.
– Нет сомнения, катера противника вызовут самолеты.
Не успел артиллерист передать его приказание, как сигнальщик Корчига нараспев доложил:
– Правый борт, курсовой восемьдесят, самолеты!
На головном эскадренном миноносце "Василий Чапаев" заполоскал сигнал, оповещавший о появлении самолетов противника. Зенитные орудия кораблей почти одновременно открыли стрельбу. Сначала раздавались отдельные выстрелы, потом залпы участились, слившись в общий рокот канонады.
Перед глазами Павлюкова, стоявшего около комендоров, мелькали напряженные, потные лица людей, доносились отрывистые команды, понятные только тем, к кому они были обращены. Вдруг кто-то протяжно закричал. Павлюков по голосу узнал Курова. "Что случилось?" - подумал Павлюков, не отрывая глаз от двух бомбардировщиков, выходивших в атаку. И понял: Куров первый сообразил, что крутое пике самолета было последним. С ревом спикировав на "Буревестник", бомбардировщик занес над кораблем свое крыло, как огромный нож, но промахнулся. Самолет зарылся в воду, и через мгновение взлетели вверх его обломки, столб воды и пара.
– Аминь!
– снова загремел бас Курова.
– Пошел на дно рыб кормить.
– Рыб кормить, - почему-то повторил Павлюков, зажмурив ослепленные огнем залпа глаза. Все произошло так быстро, что он толком даже не разобрался, чье же орудие сбило самолет.
Шутка комендора внесла какую-то бодрящую струю в сутолоку боя. Люди наводили спокойнее и спокойнее стреляли. В бою ничто так не успокаивает, как уверенный человеческий голос, всегда вносящий разрядку.
Смоленскому непрерывно докладывали на мостик о появлении
новых "юнкерсов". Они шли на разных высотах и атаковали с разных направлений, бросали бомбы, пикируя на корабли и бесприцельно. Почти над самой водой прошли торпедоносцы.Воспользовавшись короткой передышкой после тоге как был сбит первый "юнкере", Смоленский по просьбе Ильи Ильича передал по кораблю:
– Матросы! Я надеюсь, каждый из вас сделает все, что от него зависит. Бой только начинается. Бить по тем самолетам, которые представляют наибольшую опасность для корабля.
– Каждому командиру пушки огонь вести самостоятельно, - оглядывая небо, торопливо напомнил Смоленский Беркову.
– Наблюдайте, указывайте цели по обстановке!
Солнце поднялось высоко. Сняв фуражку и обмахиваясь ею, Смоленский окликнул сигнальщика Корчигу.
– Иди сюда! Ложись здесь, возле меня, на спину. Возьми бинокль и докладывай. Как только заметишь отрыв бомб, передавай, куда падают. Понял?
– А сам, поплевав на руки, взялся за ручки машинного телеграфа.
– Самолеты... Правый борт, курсовой сто десять, высота три тысячи метров, - передавал Корчига.
– Самолеты... Левый борт, - докладывал сигнальщик Ткачев.
– Корчига!
– нетерпеливо крикнул командир сигнальщику. Тот молчал. Корчига!..
– Оторвались!.. Падают слева!
– выкрикнул Корчига.
"Буревестник" рванулся вперед. Опять ударили орудия. Бурые от накала стволы были в непрерывном движении. Бомбы падали за кормой, слева, справа, по курсу, и осколки, шурша и присвистывая, осыпали палубу.
Томила наступившая жара, но никто не успел снять бушлата. Когда раненный в плечо матрос Бородай вдруг сорвал с себя бушлат, Беспалов крикнул:
– Снять бушлаты!
– И гильзы убрать, - подсказал Павлюков, заметив, что о них спотыкаются усталые подносчики снарядов.
– Торпедисты, убрать гильзы!
Самолеты противника в разных направлениях чертили воздух, пикировали, уходили, вместо них появлялись новые. Это была серия тех звездных атак, которые гитлеровцы любили проводить по кораблям, перехваченным в открытом море. Соколов, заменявший Грачева, перебегал от одного орудия к другому, распоряжаясь спокойно и деловито.
Ранило осколком Курова.
– Луговских, встань ко второму орудию!
– приказал Соколов.
Матрос подбежал к орудию и подал свою первую боевую команду.
Курова послали на перевязку. Место Луговских занял другой матрос и погнал штурвал, разворачивая тонкий ствол орудия в сторону новой пары самолетов. Слева и справа у борта легла серия бомб. "Буревестник" всем корпусом рванулся вперед, но, точно надорвавшись от чрезмерного напряжения, вдруг резко сбавил ход и зарылся носом в волну. Толчок был так неожидан, что все на палубе подались вперед. Комиссар не сразу понял, что случилась беда. Он увидел побледневшее лицо Жолудя.
– В котельной беда!
– крикнул ему Жолудь.
Смоленский с красными от напряжения глазами держал одну руку на телеграфе, в другой руке была зажата телефонная трубка. Он кричал Ханаеву:
– Восстанови любой ценой! Дай мне ход на один час, на час, чорт возьми!
По тому, с какой страстью Смоленский произнес эти слова, как оглядел он палубу и маневрировавшие недалеко от "Буревестника" два других миноносца, Павлюков понял: если не восстановят ход, "Буревестник" погибнет. Потеряв ход, корабль превратится в неподвижную мишень и будет уничтожен очень быстро, может быть в течение нескольких минут.