Севастополь (сборник)
Шрифт:
По предложению Ефремова постановили 7 и 8 ноября считать рабочими днями.
События развивались. В ночь на 29 октября член Военного Совета флота Кулаков сообщил мне по телефону, что немецкие части, прорвав Ишуньские позиции, устремились в направлении к Симферополю, Севастополю, Керчи и Евпатории. С тяжелыми боями отходили Приморская в соседняя армии.
В полдень 30 октября - памятная дата!
– в городе стали слышны ухающие звуки, заставившие севастопольцев насторожиться.
Это были первые выстрелы севастопольских береговых батарей по наступающему противнику.
Это было начало
Павел Панченко
Черноморская столица
Cевастополь, Севастополь,
черноморская столица,
Я не знал тебя, но сердце
было жителем твоим:
Тут же все, что с колыбели
и мерещится, и снится
Будущим твоим питомцам,
мореходам боевым.
Сквозь горячий ветер детства,
ветер юности соленый,
Мы к тебе со всех слободок,
как по сговору, брели,
Чтоб взглянуть на эту славу
рвы, редуты, бастионы
И с Малахова кургана
перейти на корабли.
– Все наверх!
– и сразу видно:
нас на палубах немало!
И ничуть не страшно хлопцам
в море дедов и отцов:
Ведь под форменкой обычной
бьется сердце адмирала,
В нем с напутствием былого
слился будущего зов.
Широко расставив ноги
на эсминце, на линкоре,
Мы ходили между синей
высотой и глубиной.
Нам на суше было тесно,
но в открытом настежь море
Ты манил нас издалека,
Севастополь наш родной!
Разве мы забудем это:
всей эскадрой в бухту входим
И, влюбленные в свой город,
мы с тебя не сводим глаз:
Что слыхать на Корабельной?
Как дела на Морзаводе?
А лукавые подруги
с пристаней узнали нас...
Мы дышали полной грудью,
в полный рост мы вырастали.
Родина! В штормах, в туманах
осенял нас вымпел твой,
И в гостях у черноморцев
был не зря великий Сталин:
– Есть усилить наблюденье,
ждать тревоги боевой!
Били склянки. Дул все чаще
ветер в боцманскую дудку,
По-дельфиньи ввысь бросалась
черноморская волна.
И однажды услыхали
мы особую побудку:
– К бою, море, небо, суша!
С нами Сталин и страна!
П. Капица
На большом рейде
Рассказ
Была суббота. Днем на всех кораблях матросы чистили медь, скребли песком палубу, закрашивали пятна на бортах и поблекшие от непогоды надстройки. А к вечеру, когда корабли засверкали чистотой, люди начали готовиться к увольнению на берег. В корабельных банях зашипел пар, со свистом вырывались струйки воды, заклубилась мыльная пена. В кубриках брились, наглаживали форменки.
С каждого корабля репродукторы разносили песни и вальсы. Флаги и вымпелы колыхались на мачтах.
Шлюпки отваливали одна за другой от трапов и направлялись к Графской пристани.
Широкая каменная лестница запестрела белыми форменками, золотом якорей на ленточках, синими, как море, воротниками с тремя тонкими полосками, похожими на пену волн.
Группы моряков растекались по площади Ленина: одни направлялись на Приморский бульвар, другие - в Дом флота, третьи - под тень каштанов и акаций Исторического бульвара.
Только
нам - командам морских охотников - недоступны были в этот вечер береговые радости. Все подразделение заступило на суточное дежурство, и наши катера стояли в конце длинного пирса.После ослепительного солнечного дня вечер выдался тихий и мягкий. Не было слышно ни урчания моторов, ни тарахтения лебедок, ни боцманских выкриков и свистов. Даже чайки не кружились, как обычно, над бухтой, а лениво покачивались на зеленоватой глади залива. Лишь кое-где поскрипывали причальные тросы...
Командиры катеров и я, стажер, собрались в кают-компании у старшего лейтенанта Пухова.
Дмитрий Андреевич Пухов командовал нашим подразделением. Он долго плавал простым рулевым, старшиной, боцманом и морское дело знал отменно. В любую погоду, в темные беззвездные ночи почти на ощупь Пухов мог провести катер по самому извилистому фарватеру. Но не было у него привычки кичиться знаниями. Дмитрий Андреевич охотно и терпеливо передавал свой опыт другим.
Существует множество лиц, которые кажутся вылепленными иногда любовно и тщательно, иногда кое-как. Пухов не отличался красотой. Брови на его грубоватом и коричневом лице летом выгорали почти добела, нос был слегка вздернутым, а обветренные губы имели голубоватый оттенок. Зато большие серые глаза Дмитрия Андреевича поражали своей какой-то особой чистотой и мягкостью.
По возрасту Дмитрий Андреевич был много старше нас. А на всех катерах "МО" матросы и командиры подобрались какие-то моложавые, почти мальчишеского вида. Шутники нередко называли наше подразделение "детским дивизионом" и при случае любили подразнить.
Командир не давал нам покоя ни днем, ни ночью... На учения выводил и в мертвую зыбь и в шторм. И чем хуже была погода, тем больше она, казалось, устраивала Пухова.
– Вот это да!
– говорил он.
– Знатно мотает. С ветерком просолит. Моряку вредно быть пресным.
И Пухов добился своего: на прошедших учениях подразделение получило благодарность за хорошую службу. Поэтому в этот июньский вечер Дмитрий Андреевич был настроен благодушнее обычного. Мы засиделись в кают-компании и не заметили, как подошла полночь.
Неожиданно по всем пристаням и пирсам раздались тревожные сигналы, зазвенели телефоны. В город помчались рассыльные. По бухтам засновали катера и барказы, переправлявшие моряков с берега на корабли.
Всем казалось, что это продолжение учений, что людей собирают по условной тревоге.
И вдруг глухой ночью над затемненным Севастополем загудели неизвестные бомбардировщики. В небо взметнулись лучи прожекторов.
Ударили зенитные батареи. Навстречу мелькающим, как моль, самолетам понеслись сотни трассирующих пуль, снарядов.
В городе послышались взрывы, бухты озарились багровыми вспышками.
"Война!
– поняли все.
– Война с фашистской Германией".
Первыми кораблями, получившими приказ немедля выйти в море, были морские охотники. Еще гудели вражеские самолеты, берег сверкал вспышками разрывов, и в черное небо неслись огненными прерывистыми нитями разноцветные трассы, а мы уже на полной скорости мчались в море, получив задание подобрать парашютистов со сбитых самолетов.