Серьезное и смешное
Шрифт:
И вот наступила монтировочная репетиция. Все готово, все развешано, укреплено, подсветы расставлены; сейчас включат все источники света — и глазам станет больно от сверкания! Включили… И, о ужас, ничего не засверкало: те участки сетки, на которые попадали лучи света, поглощали эти лучи, пропускали их через себя, но все-таки хоть посверкивали, а рядом были участки обыкновенной тускловатой сетки. Оказалось, что для освещения всей сетки так, чтобы она сверкала, нужно было в несколько раз больше света, чем могли дать все источники нашей сценической коробки.
Ужасно огорчался Борис Робертович… Но взял блестящий реванш на костюмах! Я не встречал другого художника, который бы так владел рисунком театрального
Вот я рассказал про талантливого Эрдмана, а ведь их два, талантливых Эрдмана! Брат Бориса, Николай, один из первых советских комедиографов, автор очень злой и очень смешной комедии «Мандат». Ее поставил у себя в театре Вс. Э. Мейерхольд в 1925 году, и очень быстро имена многих персонажей этой пьесы стали нарицательными именами мещан тех лет. Не одна ядовитая, броская фраза этой комедии вошла тогда в быт.
И как приятно мне теперь вспоминать наши совместные работы с братьями Эрдман в «Кривом Джимми»! Жаль, но мы с Николаем Робертовичем никак не могли припомнить всех его и Бориса работ. Но помню: наткнулся я у художника Ходовецкого (XVIII век) на такой рисунок: аллея в парке, на скамье сидят два петиметра, мимо проходит очень элегантная женщина, лица ее не видно — зонт мешает. Рассмотрели мы с Колей внимательно эту картинку, посоветовались, и через неделю он принес пьеску в стихах «23 и 35». Декорация у нас точно воспроизводила картину Ходовецкого. Молодые люди, тоже одетые по этой картине в шелковые кафтаны и панталоны-галан, смотрят даме вслед и спорят: один уверяет, что, судя по фигуре, ей 23 года, другой — что 35… И вот дама вновь появляется, но уже с открытым лицом, и оказывается, что ей… минимум 23 и 35 вместе! Общий конфуз…
Первая трехактная комедия Николая Робертовича была написана тоже для нашего театра. Называлась она эксцентрично: «Шестиэтажная авантюра». И поставил я ее не просто, «по-человечески», а как тогда требовала мода: действующие лица спускались на сцену с потолка, скатывались по канату из-под крыши через весь партер, свет шел не из рампы, а вырывался из кубов, разбросанных по сцене вместо стульев. (Стульев не было, они устарели, как заявил Борис Эрдман.) Но играли актеры нормально, и публика много смеялась и над текстом, к удовольствию Николая, и над декорацией, к возмущению Бориса!
Когда окончился этот сезон, Григорий Маркович Ярон перешел на работу в Мюзик-холл, а без веселого актера, первоклассного комика-буфф театр наш существовать не мог. И мы пригласили Владимира Хенкина. Я сейчас же ввел его в «Людовика …надцатого». Сыграл он роль блестяще и во многом иначе, чем Ярон. Было очень интересно наблюдать, как две яркие индивидуальности по-разному лепили образ. Казалось бы, Ярон комик-буфф и Хенкин комик-буфф, оба в одной и той же пьесе, в одних и тех же местах вызывают смех и, если хотите, одинаковое количество смеха; а какие разные, иногда противоположные образы вырисовываются у них!
У Ярона Флюс — алчный мещанин и хитроумный апологет мещанства, и живет он с оглядкой, иронически и с хорошо скрытой злобой относится к советской действительности; он старается половчей приспособиться к ней, раз уж нет возможности избавиться от нее. А хенкинский Флюс тоже мещанин, тоже алчный, но беззлобный и смеется, скорее, над самим собой, претерпевающим неудобства при Советской, не такой уж плохой власти!
Глубже пахал, конечно, Ярон: его рисунок был сатиричнее.Отлично сыграл Хенкин муллу в пьесе «Чайхана в горах», а Ярон — извозчика в обозрении «Чудеса XXX века», но очень, очень скоро выяснилось, что все-таки Хенкин не в своей тарелке в оперетте, а Ярон не в своих санях в Мюзик-холле; и Владимир Яковлевич перешел в Театр сатиры, а Григорий Маркович вернулся в Театр оперетты, к полному удовольствию этих театров, зрителей и персонально Ярона и Хенкина!
Поставил я еще несколько спектаклей, одни с успехом, другие без оного (в числе последних — свою новую музыкальную комедию «Певец из завкома»), и борьба за следующий этап создания советской оперетты — за музыку веселую и умную и за комедию умную, легкую и в сюжете и во всех репликах и остротах, — борьба нового со старым продолжалась.
Но с 1933 по 1939 год она продолжалась без меня — я в эти годы руководил драматическим и оперным театрами в Карелии.
ГЛАВА 14
ДЛЯ ТЕХ, КТО В ТЫЛУ
В 1939 году я вернулся в Москву и ставил одновременно два концерта-спектакля в двух эстрадных оркестрах: Леонида Утесова и Виктора Кнушевицкого.
К тому времени народилось много вульгарнейших джазов и джазиков, и слово «джаз» становилось одиозным.
Эстраду заполнили скверные образцы американской джазовой музыки, бездарно, халтурно приспособленные, аранжированные, переложенные, русифицированные, даже… «советизированные». И конечно, подлинно художественные коллективы спешили отмежеваться от этого направления.
Утесов — убежденнейший пропагандист советской песни, но как артист, конечно, комик. Ох, если бы эти строки когда-нибудь попались ему на глаза — кончилась бы наша дружба! Он считал себя «лириком, не лишенным чувства юмора», а мне кажется, что он все-таки был «комиком, не лишенным чувства лирики». И вот, будучи комиком (все-таки условимся, что так!), Утесов искал в своих программах ту дозу серьезности, которая превращала шалость в игру ума, бездумное озорство — в умную иронию.
Виктор Николаевич Кнушевицкий — один из самых лучших в Советском Союзе оркестровщиков, прекрасный дирижер. В его джазовых программах основное место занимали крупнейшие классические композиторы, но при всей своей музыкальной серьезности он тянулся и к легкой, веселой музыке.
В программах «Джаз-оркестра под управлением Леонида Утесова» меж веселых и лирических песен проскальзывали и «Муки любви» Крейслера и «Тихий Дон» Дзержинского, а в «Джаз-оркестре под управлением Виктора Кнушевицкого» наряду с произведениями Рахманинова, Крейслера и Чайковского звучали советские шуточные песни. Леонид Утесов искал в смешном серьезное, Виктор Кнушевицкий в серьезном — смешное. И находили!
В начале 1940 года однажды заехал ко мне Иван Семенович Козловский.
— Ты готов?
— Как — готов? К чему готов?
— Отчего ты такой бестолковый? Одет ты?
— Одет.
— Ну вот, там стоит моя машина, садись и поезжай в консерваторию.
— Зачем в консерваторию?
— Неужели не понятно? Я думал, ты умнее. Там идет «Орфей». До свидания.
Приблизительно в таком стиле Иван Семенович всегда вел и ведет свои деловые разговоры (конечно, с друзьями). Это, кажется, единственный тенор, который хотя и закутывает горло на улице, но не ведет тенорового образа жизни: не слишком нянчится со своим голосом, своим поклонницам на улице не улыбается, а отбивается от них… И вечно он что-то придумывает: если Козловского приглашают в концерт, то никогда не известно, как он будет петь — с одним ли пианистом, с двумя ли гитаристами или вместе с ним на сцену вывалится ансамбль экзотических или целый оркестр русских народных инструментов.