Серенада для Грейс
Шрифт:
Я иду к его кровати и сажусь.
– Очень мило с вашей стороны прийти ко мне, - насмехается он, - но извините меня, аббат, я скоро буду иметь дело непосредственно с самим Господом Богом. Вы знаете, как у нас говорят? Лучше обратиться к Богу, чем к его святым!
– Знаю, - говорю я и вздыхаю.
– Но я пришел не для того, чтобы приобщить вас к Богу, сынок...
– Нет?
– Нет... Тем более что я разделяю ваш взгляд на религию...
У него вываливаются глаза.
– Как так?
– Послушай, мальчик, - шепчу я, - не надо ломать комедию,
Парень, похоже, мне не верит. Он прищуривает глаза.
– Странная затея, - говорит он. Мы молча смотрим друг на друга некоторое время.
– Я видел твоего отца, малыш... Эта история здорово его подрубила... Он велел мне передать тебе всю свою любовь...
Мое горло сжимается. Такое впечатление, будто я проглотил растопыренную куриную лапу.
Глаза Ролле вновь мрачнеют. Он встает, сцепляет пальцы и хрустит ими. Скоро его шейные позвонки так же тихо хрустнут...
– Спасибо, - говорит он, как выплевывает. Потом, подумав, добавляет: Скажите моему отцу, что... я очень сожалею о случившемся.
– Хорошо...
– И еще скажите, что моя последняя мысль...
– Да?
Я всегда знал, что это проклятая работа, но даже не представлял себе, что она такая трудная, такая мучительная. Роль представителя Бога на земле в настоящем облачении кюре заставляет меня испытывать неподдельное сострадание.
– Тебе нечего мне сказать?
– спрашиваю я.
Парень трясет головой.
– Нет, - говорит он, - нечего.
Я не знаю, что говорить, поскольку, как я вам уже сказал, сантименты это не моя стихия.
– Лови момент!
– бросаю я. В смысле "пока я тут". Но он понимает по-своему.
– Да, - говорит он тихим голосом, - мне недолго осталось...
– Я не это имел в виду... Он опять трясет головой.
– Нет, нет, мне нечего добавить. Я встаю напротив него, прижимаясь к стене. Кладу ему руку на плечо.
– Мой патрон...
– начинаю я.
– Ты его знаешь? Он лыс, как грейпфрут, но у него есть всякие мыслишки...
Эммануэль улыбается, вспоминая шефа, и кивает:
– Я его знаю.
– Он подумал, что, может быть, тебя будет что-то мучить в последнюю минуту.
– Еще как!
– соглашается он.
Я не знаю, как заставить говорить этого симпатичного малого. Мои шутки не действуют, да они и не соответствуют ситуации.
Мне нужно как-то переменить тему, но как? В том состоянии, в каком он сейчас, Эммануэль так и останется наедине со своими мыслями.
Неразговорчив этот будущий повешенный, а?
– Ну так что?
– спрашиваю я.
– Да ничего, - отвечает он. Я вновь принимаюсь:
– Мой шеф...
Он улыбается:– У вас мания величия.
– В достаточной степени, - соглашаюсь я.
– У полицейских это врожденное. Болезнь распространяется, как коклюш в школе. Так вот, возвращаясь к моему шефу. Он находит, что эта история не очень вразумительна...
– Ну вот видите!
Для приговоренного к смерти через повешение посредством петли на шее у него апломба даже чересчур.
– Он считает, что это на тебя не похоже... Что ты не тот, кто способен бросить раненого на дороге, и не тот, кто может размозжить тыкву желающему преподать тебе урок гражданского долга...
Эммануэль грустно улыбается.
– Как не похоже на меня...
– говорит он будто в бреду.
– Нет. А теперь, увидев тебя, я близок к тому, чтобы думать, как шеф. Давай, малыш, развяжи язык, выложи душу! Ты обречен, и я очень сожалею, что не могу ничего сделать. Если бы это случилось во Франции, то обошлось бы без казни, но теперь поздно говорить... Возможно, у тебя были трудности... Возможно, ты действовал под чужим влиянием... Я не знаю... Короче, это заставляет думать, и мы думаем, что что-то здесь нечисто. Словом, я использую этот последний момент, чтобы спросить тебя, что именно...
Эммануэль остается неподвижен. Его лицо еще более бледно, чем когда я вошел.
В глазах застыло... я не знаю что.
– Мне нечего сказать, - повторяет он, - нет, все так и было, как я говорил... Смешно, но я будто бы оплачиваю счет за то, что меня повесят...
Мне ничего другого не остается, как пожелать ему спокойной смерти.
Стучат в дверь. Брандон на пороге с охранниками и еще одним обстоятельным типом, похожим на директора этого пенитенциарного заведения.
Директор входит в камеру и произносит короткую, но торжественную речь. Я понимаю, что в этом его сакраментальная роль, - разглагольствовать о том, что, дескать, правосудие сейчас свершится.
Эммануэль смотрит на него спокойно. Этот парень потрясающе себя ведет, поверьте мне!
Архангелы берут приговоренного в кольцо. Брандон делает мне знак следовать за кортежем. И мы опять начинаем тягостную прогулку по коридорам.
Зал экзекуций находится в дальнем крыле здания. Стены голые, окрашены известью. Виселица без шика. Больше похожа на деревенские ворота. Это виселица для бедных. Под ней площадка с люком, сейчас закрытым. Палач неопределенного возраста с лицом бухгалтера и подслеповатыми глазами.
Он одет в серо-черный костюм. Белая рубашка и черный галстук. Он выглядит так, будто на прошлой неделе похоронил тещу.
Охранники ставят Эммануэля на люк, завязывают ему руки и ноги...
В это время палач готовит веревку. Мое сердце колотится как паровой молот. Странно, я убивал людей охапками, но то было во время перестрелки, или во время действия, как говорят в театре. Здесь же приготовление к убийству, холодное и методичное, пронзает меня насквозь.
Я смотрю на Ролле-младшего, и он смотрит на меня. В его глазах напряженная задумчивость.