Серебряные фонтаны
Шрифт:
Внезапно Лео поднялся и пошел заглянуть в кроватку.
— Роза, такая красивая Роза. Какое счастье, что она похожа на мать, — он заметил, что я вздрогнула. — Тебе холодно, Эми?
— Нет, — встряхнула я головой.
— Значит, страшно. Прости, Эми, прости за все — но не это я собирался сказать тебе сегодня. Я пришел рассказать тебе кое-что, но не знаю, как начать, — он безостановочно ходил по комнате, пока не остановился перед портретом.
— Элизабет, графиня Ворминстерская. С этого я и начну — со своей матери. — Лео повернулся лицом ко мне, но в полумраке я не могла разглядеть выражение его лица. — Она была гораздо моложе моего отца, хотя у них разница в годах была меньше, чем у нас с тобой. Первой любовью отца была армия, поэтому он долго тянул с выбором невесты —
— Ты не виноват в этом... — начала я, но он не слушал.
— Пока я не увидел, как ты рожаешь моего ребенка, я не знал, как мучаются женщины, производя на свет свое потомство. Я видел, как рождаются щенки, жеребята, телята — немного напряжения, немного усилий, и потомство здесь, на ногах. Но у женщин не так, правда? Бог предопределил в своей мудрости — «В муках ты будешь рожать детей своих». Поэтому ты родила Розу в муках, боли и страхе. Хотел бы я их вынести вместо тебя — но я не мог. Но когда ты взяла ее на руки, в этот момент я понял — розы и шипы, шипы и розы. Для моей матери в этом были одни шипы, и они были бы еще острее, если бы она осталась жива. И, может быть, ее смерть была милосердием, потому что она так и не увидела меня.
Я пыталась заговорить, но не находила нужных слов. Вместо этого я слушала голос Лео, звучащий мукой.
— Но меня увидел отец, а увидев, убрал с глаз долой. Поэтому я попал сюда, в Истон, в дом, где прошло детство моей матери. Он ненавидел меня за то, что я был таким, но я был его единственным сыном, его наследником, он не мог позволить мне умереть. Поэтому он нашел мне кормилицу, чтобы та делила со мной изгнание. Я не помню ее — я помню только Нэнни Фентон, которая была для меня всем. Она была кормилицей моей матери, поэтому, конечно, была старухой, но я не сознавал этого. Я знал только то, что она всегда любила меня, любит меня и никогда не покинет меня.
Лео прервался на мгновение.
— Когда мне исполнилось восемь лет, меня отослали в школу. Так принято. Дети злы и жестоки, ты это знаешь. Они чуждаются тех, кто не похож на них. Позже я это понял, но тогда... — он неуклюже шевельнул плечами, изображая пожатие. — Но я помнил, что вернусь домой, а там меня ждет Нэнни Фентон, и это давало мне силы выжить. Однако, когда я вернулся, она не встретила меня, она умерла.
Он закрыл глаза, отдаваясь воспоминаниям.
— Кроме нее, был еще и пастор Хелмсли, предшественник Бистона. Свои первые уроки я брал у него, он очень, очень помог мне. Он научил меня наслаждаться латынью, любить греческий — и боготворить розы, — голос Лео чуть просветлел. — Он даже научил меня боксировать. Должно быть странной мы выглядели парой — старик в одежде клирика и горбатый мальчик на боксерской тренировке. Благодаря ему, я смог защищаться от забияк, пока не подрос, и меня оставили в покое. Я многим ему обязан — но он тоже умер, в лето, когда мне исполнилось семнадцать. Его розы были в цвету, я собрал его любимые и положил на его могилу.
На следующий год умер мой отец. Это было совершенно внезапно — он хотя и был глубоким стариком, но оставался активным вплоть до дня своей смерти. Поэтому я предпочитаю верить, что если бы она не была внезапной, он послал бы за мной. Все мы верим в то, во что хотим верить — беспочвенный оптимизм лежит в натуре человека, иначе как бы мы выжили? Я был молодым, самонадеянным, поэтому принял
решение исполнять свой долг, связанный с наследованием. Я стал изучать родовые записи, но открыл только то, что у меня была кормилица, молодая замужняя женщина из Пеннингса. Я помню волнение, которое почувствовал, сделав это открытие — кто-то все-таки остался из моего детства. И я предположил, что у кормилицы должен быть свой ребенок, значит, у меня был молочный брат или сестра. Конечно, я решил разыскать их.Если не считать Хелмсли, вся доброта, какую я помню в своей жизни, была связана со слугами. Я представлял, как она обрадуется, увидев меня снова, я мечтал перевезти ее в Истон, предоставить ей лучшее жилье, лучшую работу ее мужу и ее ребенку — моему молочному брату или сестре. Мой отец хорошо платил ей, но она дала мне такой драгоценный дар — говорил я себе — что я должен ей больше, — Лео запнулся, а затем тихо добавил: — Но, по правде, мои мечты были эгоистичными, я хотел кого-то для себя. И, как всегда, эгоизм был наказан.
Я узнал всю историю от ее сестры. У меня не было молочного брата, потому что мой отец приказал ей оставить своего ребенка. Видимо, это обычно для кормилиц — тогда я не догадался об этом. Когда появляется выкормыш, собственный ребенок должен лишиться прав, которые положены ему по рождению, — Лео наблюдал за мной, но я не шевелилась. — Ты не догадываешься, почему я тебе это рассказываю, Эми? Ты же всегда была такой шустрой. Я родился в мае, в начале лета, когда оставлять ребенка без груди особенно опасно. Сестра этой женщины осталась ухаживать за ребенком. Она сказала мне: «Летом он подхватил горячку и умер у меня на руках. Он был таким красивым мальчиком». Она больше ничего не сказала, но, произнося это, окинула меня взглядом, такого скрюченного, и уродливого.
— В этом виноват не ты, а кормилица — она могла отказаться, — воскликнула я.
— Не говори глупостей, Эми, — покачал головой Лео. — Как я говорил, она была молодой женщиной из Пеннингса. У них с мужем просто не было выбора. Их дом, их средства к существованию зависели от ее уступчивости, и из-за этого она потеряла своего первенца. Но она ничего не забыла. Этих проклятых денег, которые мой отец заплатил ей, хватило им с мужем оплатить проезд до Канады. Моя кормилица сказала сестре, что уезжает в страну, «где нет ни лордов, ни леди». Когда ее сестра рассказала мне об этом, я просто повернулся и ушел. Но я никогда не забывал, что тот ребенок умер из-за меня. До сих пор меня жгла эта вина.
Он подошел вплотную к моему креслу. — Я поехал в Пеннингс с намерением уплатить долг, но оказалось, что он гораздо больше, чем я могу заплатить. Но сегодня моя жена сообщила мне, что выплачивает его. Спасибо тебе, Эми. Спасибо.
— А я думала, что ты разгневаешься, — тихо сказала я.
— Не гнев, только не гнев — но так много других чувств, — я услышала, как напряжен, был его голос. Подойдя ближе, Лео наклонился надо мной, я не могла избежать его взгляда. — Эми, все они твои, эти чувства! — воскликнул он. — Я кладу их к твоим ногам. Какое из них ты хочешь? Выбирай, Эми, выбирай! Которое из них отдать тебе?
— Я не могу...
Лео наклонился ближе, его голос прозвучал неуверенно.
— Но ты должна хоть что-нибудь хотеть от меня. Я должен быть способен дать тебе хоть что-то, — его голос снова окреп. — Скажи, что я могу дать тебе? Чего ты хочешь?
— Ничего. Я не хочу ничего!
Лео отпрянул от меня, развернулся и заковылял к двери, словно большое раненое животное.
— Розы! — закричала я вслед. — Дай мне букет своих роз! — Лео замер на мгновение, и я поняла, что он услышал меня. Последним неуклюжим движением он распахнул дверь и вышел.
Я проплакала всю ночь, лежа в постели. Я так много плакала, что стала бояться, что у меня пропадет молоко. Но крепкие рты моих малышей высосали его из меня, пока я прижималась и ласкалась к их теплым младенческим тельцам.
Наверное, Лео лег спать очень поздно, потому что я не слышала его шагов, проходящих мимо моей двери, а наутро Клара сказала мне, что он чуть свет уехал в Саттон Вени. Она неуверенно поглядывала на меня, думая, что эта новость расстроит меня, но я чувствовала только облегчение.