Семь песков Хорезма
Шрифт:
— Люди добрые, да что же делается на белом свете?! Да за что же ее-то, горемычную, убили! Да она же ни в чем ни перед кем не виновата. За что же осиротили парнишечку ее! Да и жив ли он-то, Кирилушка наш... Может, и его зарезали...
На вопли Меланьи сбежались мехтеровские слуги, жены, дети, русские рабы со скотного двора. Узнав, что произошло, потрясенно умолкли все, лишь смотрели на Сергея растерянно. А он, тяжело опираясь на перила, спустился вниз, положил мешок на топчан и закачал, как помешанный, головой:
— Прощай, Татьяна... Голубушка моя... прощай...
Женщины, видя, что Сергей может от горя и умом тронуться, отвели его в сторону, усадили на лавку а принялись утешать. И он, постепенно приходя в себя, процедил сквозь зубы со злостью:
— Это его рук дело... Это Кара-кель, пес паршивый...
..О Кутбеддине-ходже он и подумать не мог, но именно
Голову Татьяны положили в деревянный ларец и похоронили на задворках Поплакали, помянули добрым словом, а еще через день Сергей исчез. Мехтер спохватился, да поздно — нет пушкаря. Доложили Аллакули-хану. Он отправил на поиски Сергея Кара-келя. Джигиты обшарили все дворы и дома в Хиве, Газавате, Хазараспе, но пушкаря а след простыл.
VI
Караван хивинских невольников прибыл в Оренбург в середине августа. Тысячи горожан и съехавшиеся из близлежащих деревень крестьяне встречали вернувшихся из рабства сестер и братьев. На городской площади загодя были поставлены длинные дощатые столы с пирогами и чугунками с кашей. Только уселись за них исстрадавшиеся на чужбине люди, как на площадь приехал в сопровождении офицеров штаба и городских чиновников генерал-адъютант Перовский. Бледен и худ был он после похода и болезни, только роскошные казацкие усы да золотые эполеты придавали ему величественный вид. Улыбнулся генерал будто бы с неохотой, сказал несколько приветственных слов. Тут же архиерей прочитал молитву во спасение, а потом бывшие невольники, сидя в обнимку с родственниками, пили и закусывали чем Бог послал. Сначала болтали без умолку, а когда губернатор уехал и хивинского посланника Атанияза-ходжу с собой увез, запели подгулявшие люди.
К вечеру столы на площади опустели. Разъехались люди, а на Перовского много новых дел навалилось. Не только радость привезли бывшие невольники, но и жалобы. Начали рассказывать, как попали в хивинскую неволю, и оказалось, что многих сами хозяева загоняли. Перовский слушал и не верил. Когда же явилась целая ватага батраков и заговорила о злодействе приказчика Заичикова, генерал ни возражать, ни гнать крестьян не стал. Выслушав, велел привести к нему бывшего маркитанта, ходившего в поход на Хиву, и отдал в руки следователя. Приговорили злодея к каторге и отправили в Сибирь... Только отшумело «зайчиково дело», привезли Перовскому депешу из Петербурга от министра двора графа Адлерберга: государь император требовал немедленно явиться в столицу и отчитаться за хивинский поход. Перовский призадумался, душой заболел, понимая: пришло время расплачиваться за поражение. «Нет, не поеду, пока царь не остынет в своем гневе!» — решил Перовский и сочинил ответ министру двора: после трудного похода открылась у него старая рана, полученная им еще в 1828 году в войне с турками. Лечение быстро не поддается, не проваляться бы ему всю зиму в постели. Ну-да, как Бог даст здоровье, он сразу же явится к его величеству.
Отправив ответ, генерал Перовский вызвал к себе капитана Никифорова.
— Государь зовет на расправу,— мрачно сказал генерал и замолчал, глядя в окно, обдумывая, с какого конца приступить к тяжелому разговору.
— Уж больно скоры они все на расправу, — с недовольством выговорил Никифоров. — Могли бы и повременить, спешить теперь вроде бы некуда. Успеют еще расправиться, господа хорошие. Если правду говорить, Василий Алексеевич, то надо бы в первую голову вашего мудрого советчика, генерала Берга, к ответу привлечь. Это он нас послал на погибель в зиму лютую.
— С Берга, как с гуся вода...С него ничего не взыщешь, а нам с тобой ответ держать придется. — Перов ский отошел от окна, сел в кресло, закинув ногу на ногу, в заговорил решительно: — Сейчас каждый пустяк, каждая бумажка могут сослужить нам службу. Эх, если бы ты, Прокофий Андреевич, набрался духу да отправился назад в Хиву, за договором к хану! Тогда бы мы с тобой сухими из воды вышли. Поезжай, привези договор о мире и торговле с Аллакули-ханом!
—
А что, Василий Алексеевич, вот поеду да привезу! — мгновенно решился капитан Никифоров. Маленького росточка, юркий, разговаривая, он хватал со стола предметы, вновь клал их на место, снова хватал, выказывая свой резкий, вспыльчивый характер,— Поезжай, Прокошка... Сделаешь дело, я тебя озолочу и к высшей награде представлю. Век мою милость будешь помнить. Возьми с собой штабного переводчика Колпакова, казаков полсотни, чтобы, в случав чего, в дороге от киргизов отбиться, и с Богом.
— Сделаю дело, господин генерал-адъютант! — пообещал Никифоров. — Умру, а сделаю. Велите казакам собираться!
Вскоре капитан Никифоров с переводчиком и группой конных казаков при небольшом верблюжьем караване отправились в путь. Перовский проводил его до самого моста через Урал, пожелал счастливого пути и, вернувшись в штаб, занялся делами
Зима опять была снежная и лютая, сообщение с Москвой и Петербургом почти прекратилось. Почта и та приходила с большим опозданием. Уже в феврале Перовский получил от московского почтового директора Булгакова известие, что государь император собирается ехать в Варшаву, а оттуда в Эмск, вернется не раньше чем через три месяца. Перовский, прочитав письмо, вовсе успокоился. «Поеду, когда снег стает и солнце пригревать начнет!»
Пустился он в дорогу в мае и, остановившись в Москве всего лишь на день, прибыл в Петербург в начале июня. Расчет его был точен: государь вернулся из заграницы двумя днями раньше, да вот незадача, граф Адлерберг, который мог бы испросить у государя для Перовского аудиенции, остался в Эмске с больной императрицей Александрой Федоровной. Пришлось добиваться аудиенции через посредство военного министра. Оставив сопровождающих его офицеров в гостинице, Перовский сел в карету и отправился в Главный штаб, Настроение у него было паршивое Чувство вины настолько сильно властвовало над Перовским, что он, боясь людских глаз и насмешек, по пути в Петербург въезжал в попутные города — Самару, Сызрань, Рязань — лишь ночью, сопровождаемый полусотней казаков. О Москве и говорить нечего. Каждый взгляд, брошенный на него, казался ему уничтожающе насмешливым. И в Петербурге, когда остановился в гостинице и был узнан, его все время подтачивала подленькая мысль: «А не сбрить ли усы? Без усов могут и не признать меня!» Но вовремя опомнился: господа вмчг бы раскусили неловкую хитрость и осмеяли еще больше.
Зимний дворец и здание Главного штаба после зимы выглядели уныло. Казалось Перовскому, что лютые метели обшарпали с них краску, а прогремевшие весенние грозы омыли их до наготы. Брусчатка под колесами кареты тоже скрежетала не так, как прежде. И паркетные полы в коридорах Главного штаба заскрипели под сапогами Перовского предательски звучно: «Вот он, вот он олух побитый, явился собственной персоной!» Но самое унизительное он испытал в приемной военного министра. Случилось так, что, войдя, он столкнулся с Чернышовым, который вышел из кабинета и разговаривал с офицерами. Пришлось в присутствии всех рапортовать о своем прибытии, на что военный министр ответил злой усмешкой, кивнул и даже не подал руки. А когда Перовский, задетый за живое, напомнил, что он, генерал-адъютант, командир отдельного корпуса, желал бы представиться государю, министр сухо пообещал:
— Хорошо, я извещу, когда государю угодно будет вас видеть.
Офицеры же просто отвернулись от Перовского, не желая его знать. Не обмолвившись больше ни с кем ни словом, он вышел из приемной и заспешил на Дворцовую площадь, к карете.
Недели две после этого, ожидая вызова, он почти не выходил из гостиницы, пребывая в обществе своего адъютанта. Иногда адъютант, когда Перовский пил чай или читал «Петербургские ведомости», докладывал: пришел такой-то и хотел бы встретиться. Перовский настораживался, но, к счастью, приходили старые друзья — люди из кружка Жуковского и Плетнева, приятели и друзья Даля, который служил в Оренбурге, участвовал в хивинском походе, а теперь лежал в Оренбургском госпитале.
И вот наконец-то принесли распоряжение от военного министра быть в девять утра на разводе в Михайловском манеже. В назначенный час Перовский прибыл туда. Господа генералы во главе с военным министром, дипломаты различных посольств, приехав немного раньше, стояли группами у входа, поджидая государя. Перовский прошел мимо и остановился поодаль. Все обра тили внимание на столь нелюбезного генерала в мунди ре атамана казачьих войск, в высоком мерлушковом кивере с длинным султаном, со множеством русских и иностранных орденов на груди. Чернышов занервничал, засуетился, ища глазами своего адъютанта. Отыскав, подозвал к себе: