Сделка
Шрифт:
— Это не правда, — выдавила я из себя. — У нас есть такое выражение: покинуть в море дитя. Оно означает, что ребенок ушел в море и не вернулся, потому что хотел перестать быть частью семьи. И что родители его не искали. Это наш обычай выхода из семьи. Сын или дочь говорит, что просит оставить его морю, и уходит под парусом в непогоду. С тех пор он мертв для своей семьи.
— Родители так и отпускают?
— Да, — признала я. — Это ведь свобода воли.
— А почему море? И шторм?
Я знала ответ: потому что там человек может на самом деле умереть. Так он показывает, что его намерения столь серьезны, что он не боится смерти.
— Море очищает, — бесстрастно соврала я.
— Дикари, — хмыкнул Дарис. — Ты не подумай, что я считаю вас наравне с пар-оольцами, это не так. Но верования дикие. В Желтых землях никто бы не отпустил ребенка в море.
— Уйти могут только совершеннолетние, — вставила я, и тут же пожалела.
— Это, конечно, все меняет, — его голосом можно было отравить целое озеро.
Дарис молчал, листая книгу, и я тоже не нарушала тишины. Постепенно мне начало казаться, что он меня не замечает, захваченный чтением, и я села и раскрыла оставленный мне фолиант. И тут он заговорил:
— Видишь ли, Пурпурные никогда особенно не контактировали с остальными землями Империи, считая свою культуру более изысканной и развитой, чем наша. Ваши герцоги не являются на советы, за свою жизнь я не видел ни одного из них.
— Владыки, — поправила я его машинально. — Нами правят не герцоги.
— Да, точно, — кивнул Дарис. — И даже ваши владыки отказываются от фамилий. Почему?
— Не совсем так, у нас есть фамилии. — Похоже, Дарис совсем не интересовался Пурпурными землями. Мне сложно было понять, как у герцога может быть такой скудный объем знаний о ближайших соседях. — И мы тоже пользуемся словом «безымянный». Но в Пурпурных землях родовое имя не может достаться по праву рождения. Его нужно заслужить, даже если ты отпрыск знатной семьи. Иногда владыка может кого-то усыновить, или не признать достойным имени даже своего прямого наследника.
— То есть у вас искажено понятие династической власти, — усмехнулся Дарис. — И вместо того, чтобы обучаться руководить, такие как я должны проводить жизнь, доказывая, что вообще имеют на это право. И у вас не признают власти императора, верно?
— Мы же все-таки часть Империи, так что должны признавать. Я плохо разбираюсь в политике, — покачала я головой. — Почему это важно?
Я не понимала, к чему он ведет. Дарис вел себя мило и очень мягко, но почему-то во всем, что он говорил, я чувствовала какой-то подвох, будто что-то в нашем с ним общении его очень уязвляло, но он не хотел этого показать, зато собирался отомстить. «Цветы растут на свалках» все никак не укладывалось у меня в голове. Эти мысли были такими глупыми! Я смотрела на влюбленное лицо — и ругала себя за недоверие. Стоило отнестись к нему иначе. Мягкость и послушание, напомнила я себе. Какая разница, даже если он против наших владык, если считает нашу систему управления несовершенной?
— Если бы Пурпурные земли так не подчеркивали свой независимый статус, не бросали вызов общим правилам Империи Рад, то были бы защищены намного лучше. Эти набеги пар-оольцев — думаешь, остальная Империя страдает от них? Да сунься они куда-нибудь западнее, их с землей бы сравняла армия императора, или красных герцогов Теренеров на юге, или даже самого Кариона на севере. Ни одна другая земля не билась бы один на один, и не проигрывала бы. Ни сожженных деревень, ни угнанных в рабство безымянных.
Это
звучало так, будто он снова пытался меня уязвить. Я не понимала. Дарис снова стал обходить меня по кругу, как охотящийся кот, и у меня волосы на затылке зашевелились. Я должна была быть ему благодарна: он позаботился обо мне, принес мне цветов, и книг, и даже притащил эту большую металлическую лохань, в которой я могла бы мыть волосы и даже, наверно, принимать ванну. Он окружал меня уютом.И обвинял.
Глупости какие!
— Ты так говоришь, будто это я решила не входить в советы, — возмутилась я, наконец.
— Нет, — мягко согласился он, подходя ко мне со спины. Мне показалось, что я сказала то, что ему понравилось. Я почему-то не могла заставить себя обернуться, но хотя бы встала. — Ты — только лишь очередная жертва этих ваших Виан Кали. Ты и тысячи других. Следствие глупой и недальновидной политики тех, кто печется о сохранении культуры и о расплывчатой чести больше, чем о людях.
Дарис подошел ко мне вплотную, и я услышала, как падают на пол книги. Спине стало горячо, когда он приобнял меня за плечи. Я вздрогнула, но не отстранилась, сама не понимая, почему. Даже через слой ткани его прикосновение отозвалось сладостью, и это испугало меня даже больше, чем его неожиданная близость. От него моя реакция, впрочем, не укрылась:
— Боишься меня? Илиана… — Он наклонился к моему уху. По телу будто проходили разряды молний — от его мерно движущихся рук и ниже. — Тебе нечего бояться. Теперь ты больше не часть варварских Пурпурных земель. Теперь я защищу тебя.
— И зачем тогда это? Если не спрашиваешь меня? Я хочу вернуться домой! — Слова сами вырвались, как ни пыталась я сдержаться и не ответить на его размышления о нашей чести.
— Твой дом теперь будет в Желтых землях, — медленно проговорил Дарис, поглаживая мои плечи. Я ощущала его дыхание в волосах: теплое, тяжелое, гипнотическое.
— Дарис, — повернулась я к нему. Он не отодвинулся. Я смотрела в его расширенные от возбуждения зрачки, и меня окатывал липкий ужас — волна за волной, а за этим ужасом свилось тугими кольцами постыдное предвкушение. Дарис не был сейчас одержим, и все же…
— Да, — выдохнул он.
Я вспомнила Келлфера. Вспомнила, как он поднял меня над собой, и как улыбнулся одними глазами. Как я хотела остаться тогда с ним. Сейчас это воспоминание блекло. Такие похожие глаза!..
Навернулись слезы беспомощности. «Я приказываю, чтобы ты получала удовольствие от моих прикосновений, моя Илиана». Я все понимала. Правда, понимала. Но то, как он мягко проводил пальцами от плеч до запястий, и снова поднимался вверх, было сродни наркотику. Все как он приказал — каждое прикосновение будто гладило не кожу, а то, что под ней — я бы никогда не разорвала этот контакт по своей воле.
Он понимает? Понимает?!
Я прочистила горло:
— Ты помнишь, что приказал мне, когда… — я позорно запнулась на фразе, которую хотела произнести почти небрежно, — насиловал меня у реки?
Дарис сжал пальцы так, что мне стало больно. И, Свет мне помоги, и эта боль отозвалась во мне острой сладостью.
— Нет.
Я знала, что он лгал. Как он мог мне в этом лгать!
— Ты помнишь! — вырвалась я из его рук. Тут же стало легче дышать. — Отмени приказ.
— Я не могу отменить приказ, если не помню его, — усмехнулся Дарис. — Я был не в себе, помнишь? Ты меня тогда очаровала.